— Ревность тебе не к лицу, — Энни наклоняет голову, и ее губы слегка подергиваются в улыбке.
— Ревность? Не помню, чтобы я говорила о том, что мне вообще есть дело до Мелларка, — бросаю я, отворачиваясь.
— Ох, нет? Прости, я не хотела тебя обидеть, — бормочет она, и уже мне становится стыдно, что я слишком бурно отреагировала.
— Я просто вспомнила ваши игры и подумала, что ты и Пит… эта история была такой красивой. Я помню, как плакала, смотря на вас в той пещере. Мне Мэгз отрывки показывала, — она начинает говорить ещё тише и словно сжимается. — Хотя я с некоторых пор вообще не смотрю игры.
— Я, наверное, тебя огорчу, но всё было неправдой, — Энни поднимает свои глубокие, изумрудные глаза, которые заволокло пеленой набегающих слез, будто я её действительно расстроила. Разве это должно её волновать?
Вопросительно глядя на меня, она водит костяшками пальцев по деревянному настилу. Если она ждет объяснений, то я вынуждена ее разочаровать. Их у меня нет.
— Я верю, что даже если между вами произошли некоторые недоразумения, вы сможете их преодолеть, — говорит она с надрывом. — Он может быть холодным. Даже жёстким иногда. Но Пит делает это не специально. Он хороший, очень хороший.
Ее ответ сбивает меня с толку. Прежде чем я успеваю что-нибудь сказать, удивленная её внезапной сменой настроения, она встает и, перепрыгивая через канатное заграждение, убегает к идущему ей навстречу Финнику, а мои невысказанные оправдания уносит вечерний морской ветер.
Я с какой-то несвойственной мне нежностью наблюдаю за этой странной парой. Девушка что-то тихо спрашивает, Одэйр же говорит возбужденно и всё время жестикулирует, а Пит просто за ними наблюдает, и это совершенно непохоже на его обычный скучающий вид. Руки спрятаны в карманах, и когда он встречается со мной взглядом, то переводит его в другую сторону.
Мелларк оставляет их вдвоём, и влюбленные садятся на небольшую скамейку. Финник нежно улыбается, когда Энни рассказывает что-то, а когда она замолкает или говорит медленнее, он выглядит добрым и заботливым. Иногда он вставляет замечания, и девушка тихонько смеётся. В эти моменты кажется, будто совершенно другая часть его души вступила во владение его фантастически красивым телом.
Я знакома с Финником менее пяти суток, но уже ясно заметила, как часто женщины, девушки и даже старушки заглядываются на него. Его и правда трудно игнорировать: красота парня кажется почти нереальной. Но по совершенно неведомой мне причине, всем красавицам Капитолия он предпочел эту стеснительную рыжую девушку. И этим он нравится мне ещё больше.
— Чего ты улыбаешься? — спрашивает Пит, вставая у меня за спиной.
Я и не знала, что улыбалась.
— Просто задумалась.
— О чем?
Поворачиваю к нему голову; парень нетерпеливо хмурится в ожидании ответа. Продолжая разглядывать влюбленную пару, я пожимаю плечами.
— Можно, мы ещё немного побудем тут? — спрашиваю я, и едва успеваю договорить, как Мелларк уже перекидывает ногу через веревочное ограждение и садится рядом.
Я чувствую себя в этом месте так же спокойно, как бывало только в лесу. Закрывая глаза, я подставляю лицо ветру, овевающему мои плечи, голые ступни и охлаждающему моё разгорячённое тело, наслаждаюсь опускающимся кругом солнца… когда Пит тихо говорит одно-единственное слово:
— Оранжевый…
— Что?! — не понимая, я оглядываюсь на него.
Он сидит настолько близко ко мне, что я различаю каждую золотую ресничку на его глазах; они похожи на спутанные солнечные лучики, небрежно нанесенные кистью мастера на полотно.
— Что ты сказал? — переспрашиваю я.
Он поворачивается ко мне, и будто море разливается в его глазах, охватывая всё моё существо. Я чувствую себя так странно, что у меня возникает одно лишь желание — сбежать. Но я не двигаюсь с места.
— Я сказал, что мой любимый цвет — оранжевый, как закат сейчас. Вернее, не совсем такой, более глубокий оттенок… как будто небо загорается, — мне кажется, что Пит будто собирается меня коснуться, но останавливает себя и ныряет рукой в карман. Он вытаскивает оттуда пачку сигарет, подцепляет одну губами и, чиркнув зажигалкой, поджигает её, разрушая красоту момента.
— Зачем ты куришь? — едва скрывая разочарование, спрашиваю его я. — Прежний Пит никогда бы…
— Прежнего Пита больше нет, — его глаза вновь становятся нечитабельными кристаллами льда. Наверное, после проведённых вместе недель на играх мне стоило бы знать, что значат все эти выражения его лица. Но я не знаю, не понимаю: раздражен он, нервничает или просто не в настроении.
Разозлившись, я выхватываю из его рта сигарету и бросаю её в воду. Терпеть не могу, когда кто-то курит. Ещё и рядом со мной. Конечно, в Двенадцатом у людей не было денег на настоящие сигареты, но шахтеры частенько делали самокрутки. Я помню, как отец всегда продавал соседям дикий табак, найденный им в лесу.
— Эвердин, расслабься, пожалуйста, и не трогай меня, ладно?
— Скажи мне, как я могу расслабиться, когда в одну минуту ты сидишь рядом со мной, разговаривая о закате, словно у тебя есть сердце, а в следующую — снова становишься холоднее льда?
