С сигаретой в руке я поднимаюсь на крыльцо родительского дома, опускаюсь на садовый стул, закидывая ноги на перила. Из-за чертовых цикад, здесь даже ночью шумно, как в Капитолии в полдень. Время от времени слышно шипение раций миротворцев, проверяющих соблюдение комендантского часа. Но нас, Победителей, это не касается. Мы — особенная, привилегированная часть населения Панема, для кого ночь — время отдать свой долг щедрому государству.
Я откидываюсь на спинку стула, из-за чего его передние ножки отрываются от пола. Зажигаю сигарету и затягиваюсь. Никотин помогает мне выкинуть всё то дерьмо, что копилось в моей голове в течение дня.
Спать совершенно не тянет, потому что снова и снова я мечтаю проникнуть в сознание заносчивой сероглазой брюнетки, которая там наверху, наверняка, уже видит сны. Жаль, что мои не помогают даже на время забыть о ноющей боли в том месте, где гнездится совесть.
Пока я медленно отравляю свои лёгкие, я понимаю, что всё, что происходит здесь и сейчас между нами, черт возьми, неправильно. Временами мне кажется, что она ревнует меня. Китнисс ревнует. Меня, — я смеюсь от глупости собственных мыслей, выдыхаю едкий дым и смотрю, как белое облачко спиралью поднимается к небу. — Она слишком гордая и никогда бы не стала за мной бегать. Не после того, что произошло между нами на Арене.
Чего тогда она хочет?
Я не могу найти ответа, но зато точно знаю, чего хочу сам. Мне все чаще начинает казаться, что в мире, к которому я теперь принадлежу, где нормой являются все грани извращения, я самый редкий сексуальный психопат. И это не садо-мазо, не кинк, и не фетиш. Нет, я беру гораздо выше. Я хочу, чтобы меня любили.
Я хочу иметь все права на её сердце, её душу, её мысли, её тело, на всю неё без остатка. Хотя сам ничего не могу дать ей взамен. Я больше никогда, ничего и никому не смогу дать. Мое сердце пустое, сломанное и бесполезное.
Какую любовь я могу предложить? Моя любовь причинит ей только боль и унижение, а я хочу её исцелить. Хочу освободить её, а не утащить вместе с собой на дно.
Пока я пытаюсь разгадать этот непонятный для меня ребус, мой телефон начинает вибрировать. Я вытаскиваю его из кармана и отвечаю на звонок. На сей раз это Вив — наш с Финником агент. Несмотря на позднюю ночь, в Капитолии жизнь только начинается.
— Вивиан, солнышко, как дела? Как поживает мой график в следующем месяце? — приветливо спрашиваю я, пальцами стряхивая горячий серый пепел.
— Всё вполне спокойно, но Беатрис опять забронировала тебя на пятнадцатое. Та, чокнутая, помнишь?
— Ещё бы я не помнил. Сложно забыть, когда тебя на сутки привязывают к кровати, — кривясь от воспоминаний, говорю я. — По крайней мере, не та, что со змеями, она была ещё хуже. А что там у Финника?
— У него, кажется, проблема, Пит, поэтому я тебе и звоню.
— В смысле?
— Тартиус снова в Капитолии, — произносит она, и кровь в моих венах останавливается, — он как обычно приехал на пару недель, чтобы заключить контракт с правительством, и уже спрашивал, когда у Финника аукцион по Четвёртому протоколу.
Пытаюсь вдохнуть, но в моих легких разгорается пожар, разрывая тело на куски. Мне кажется, я никогда не смогу забыть тот день, когда в квартиру посреди ночи охранники втащили истерзанного Финника. Я буду всю жизнь помнить то, как он упал, скрючившись прямо у порога, сотрясаясь от боли и страха. Десятки мелких порезов на его руках и теле, следы от ударов… Испуганный, не прекращающийся ни на минуту шёпот «хватит»… Кровавые подтёки и натёртые раны на руках и ногах. А еще слезы, бесконечные слезы, тяжёлыми каплями падающие на запачканный кровью ковер.
Мне не забыть, как я опускал растоптанного и уничтоженного друга в ванну. Помню, как вода окрасилась в красный цвет. И это всё из-за меня. Ни с одним Победителем Сноу бы не позволил сотворить такое, и раз он не может подобраться напрямую ко мне, то ведёт свою грязную игру через тех, кто мне дорог.
Обмениваясь с агентом небрежными фразами, я изображаю спокойствие, хотя в действительности мне его катастрофически не хватает.
— Вив, если президент поставит Финника на аукцион, то снимай с моего счета всё, что там есть. Перебивай ставки этого извращенца из Второго, не дай ему выиграть на этот раз.
Девушка на секунду замолкает, словно не знает что сказать, и в конце концов снисходительно выдавливает:
— Пит, у тебя на счету осталось всего двести тысяч.
— А что насчёт картин? — начинаю дёргаться я, постукивая пальцами по деревянным перилам веранды. — Суммы от продаж ещё не поступали?
— Пока нет, — лаконично отвечает девушка. — Твои картины слишком мрачные. Кто захочет повесить такое в своей гостиной? Я же тебе говорила, что нужно рисовать то, что просит публика, но ты сам заупрямился. «Я не позволю им ещё и здесь мне указывать», — твои слова.
Она права. Возможно, не будь я настолько упертым, сейчас на моём счету было бы достаточно средств, чтобы его спасти.
— Продавай мою машину.
