Но выходит, я снова его предаю? Просто ещё один человек, который его бросил и причинил боль. И в этот миг внутри меня рождается твёрдая, как бетонная стена, уверенность в том, что больше я его не оставлю. Если ему станет легче, пусть кричит и оскорбляет меня последними словами. Их запас не бесконечен. Даже у Пита. Я вытерплю.
Душа разрывается, но слез уже нет. Зато есть цель.
Собравшись с силами, я встаю, отряхивая от песка ставшие влажными брюки, и возвращаюсь обратно. Хватит убегать от правды: я и так слишком долго это делала.
Стараясь не шуметь, открываю дверь и захожу в гостиную, ступая едва слышно, словно на охоте, и вижу Пита. Конечно же, он меня не замечает. Парень сидит на стуле, закрыв руками лицо. Солнце освещает его макушку, играя бликами в волосах и вплетая в них золотистые тонкие нити.
Подхожу ближе, убираю его ладони и сажусь к нему на колени.
«Дыши», — приказываю я своему телу.
Беру его лицо в свои руки и поднимаю, чтобы он взглянул на меня. Но Пит не открывает глаза.
— Можешь мне ничего не объяснять, — шепчу я и прижимаю его голову к себе, осторожно целуя в макушку. Он обнимает меня и зарывается лицом в мою шею. От его теплого дыхания по спине бегут мурашки, и разливается мягкое тепло.
Наконец Пит поднимает на меня взгляд, и я понимаю, что не существует таких стен, которые смогли бы скрыть опустошенность, что чёрным океаном плещется в его глазах. Она читается так ясно, что я невольно закусываю губу, боясь вновь заплакать.
Что же с тобой случилось, Пит?
— Мне не обязательно знать, — словно отвечая на собственный вопрос, шепчу я, отрицательно качая головой, и снова прижимая его макушку к груди.
Я слушаю, как бьется его сердце. Сердце, которое как он считает, уже не способно любить, когда на самом деле любит так же сильно, так же самоотверженно как и раньше. Он всегда поступал только так: либо все, либо ничего. Смогу ли я когда-нибудь отплатить ему за ту жертву, которую он принес во имя моей свободы? Мой долг — это целая жизнь. И это пугает больше всего на свете.
***
В комнате темно, и лишь по полу стелется тонкая белая дорожка света от луны. Чем сильнее я стараюсь уснуть, тем дальше от меня бежит сон. Моральная усталость, навалившаяся сегодня, не даёт ни телу расслабиться, ни разуму очиститься от мыслей. Большие деревянные часы внизу в гостиной бьют полночь. Удары эхом отражаются от стен, подчеркивая поселившуюся внутри меня пустоту. Глубоко вздыхая, пытаясь выдохнуть всю тяжесть на душе, я смотрю на звездное небо через гигантское арочное окно. У нас в Двенадцатом таких нет.
Дом Финника расположен возле самого берега, и свежий морской воздух развевает тонкие занавески, надувая их словно молочные паруса. Я бы нашла этот момент романтичным, не будь в моей жизни всё так паршиво.
Когда я была ребенком, то любила глядеть на небо, а после смерти папы, надеялась, что он смотрит в это же время на меня откуда-то сверху. По крайней мере, именно такие истории я слышала от стариков в Котле. Помню, как Сальная Сэй рассказывала о том, что любимые нас не покидают, а наблюдают за нами с небес, защищая и помогая. Я ей верила, ведь таким образом у нас с отцом оставалась связь. Но повзрослев, поняла, что всё это небылицы, и моя уверенность в его присутствии в моей жизни медленно угасла. Я не чувствовала себя в безопасности, не чувствовала защищённой с тех пор, как мне было одиннадцать, и удивительно, но рядом с Питом поняла, что его объятья дарят мне тот же покой, что дарили руки отца. Только все это осталось в прошлом.
— Почему не спишь? — звучит у меня за спиной тихий и чуть хриплый голос.
Повернув голову, я вижу, что Пит стоит в проходе, облокотившись на дверную раму и тоже смотрит в окно.
— Не могу уснуть, — говорю ему наиболее правдивый ответ из всех возможных.
Повернувшись назад к окну, наблюдаю, как яркое светящееся серебром пятно начинает закрывать тяжелое, серое облако.
— Искала луну?
— Что? — Я хорошо расслышала вопрос, но всё равно зачем-то переспрашиваю.
— Луну, — повторяет Пит, и его голос звучит мягче, — она помогает от бессонницы.
— И чем же?
— Разобраться с мыслями, — засунув руки в карманы он начинает медленно шагать по комнате. — С ней можно поделиться секретами.
Пит рукой указывает на кровать, словно прося разрешения, и я киваю. Матрас прогибается под его весом, он садится, прислоняясь спиной к изголовью кровати. Я тоже приподнимаюсь и устраиваюсь рядом, по-турецки сложив ноги. В комнате ненадолго повисает тишина.
Сохраняя спокойствие, стараюсь, чтобы мой голос звучал увереннее и заговариваю первой:
— Расскажи мне о том, как ты жил эти четыре года.
Его губы медленно складываются в самую грустную улыбку, которую я когда-либо видела, полностью противоречащую ситуации, и он легко качает головой.
— Ты не хочешь слышать об этом, Китнисс, — спокойно отвечает напарник. В его голосе мягкость, но я чувствую, что за ней прячется страх. Он боится того, как я отреагирую.
— Почему ты не даешь мне самой принимать решения, касающиеся того, что я хочу слышать, а что нет?
