Когда она шла через двор, Стысёва, расставлявшая как раз на лавочке под своим окном предназначенные на продажу «хризантемные» астры, окликнула Ванду:
— Вы к Логойскому? Он что-то заболел. Дня два вообще не выходил. Совсем плох!
И, оставив цветы, подошла, чтобы о чем-то рассказать.
— Вот черт! Курица у меня ничего не ела (помимо кроликов, Стыси разводили и домашнюю птицу), пришлось зарезать, — доверительно сообщила она. — Взяла приготовила бульон, засыпала гречневой крупой, знаете, почем сейчас гречневая крупа? Вот, поглядите! Видите, в чем я хожу. Разве могу себе что-нибудь сшить?
— Так что же с Логойским? — Осецкая глянула на часы.
— Что с ним может быть? Вчера снесла ему бульона с этой курицей. Я ему частенько нет-нет да и подкину чего-нибудь съестного, — лицо Стысёвой выражало в этот момент радостное удовлетворение, на нем не было обычного раздраженного выжидания.
— И на что это похоже, чтобы у такого человека не было страховки? — опять с раздражением добавила она. — Если тяжело заболеет, что с ним делать? Какая больница его примет?
— Больница и могила всегда примут, — с деланной беспечностью рассмеялась Ванда. Она постучала к Логойскому.
— En-trez![28] —откликнулся тот с ужасным произношением.
Осецкая уже давно не была у Логойского. На радио было все больше спешной работы, не хватало времени, чтобы повидаться даже с самыми близкими людьми. Но некоторое время тому назад, проходя через двор, она заметила перемены в мрачном окне Логойского. Теперь оно всегда было чисто вымыто, а в конце зимы и весной на нем стояли хорошо видные через прозрачное стекло какие-то баночки, ящички, горшочки, зеленевшие густыми всходами или одинокими стеблями молодых растений.
Внутри комнаты тоже что-то изменилось, хотя стены по-прежнему были закопчены дымом от «козы», все та же убогая утварь, коврик и постель — старые и ветхие.
Но знаменитая «рухлядь» занимала уже меньше места, журналы и книжки появились и на захламленной в прежнее время полке, а от пузатых ярко-желтых тыкв в комнате стало как-то светлее. Те, что помельче, лежали сверху, на полке, а одна, невероятных размеров, лежала или, вернее, стояла на полу. Сам же Логойский не лежал, как предполагала Ванда, а сидел за столом и печатал на старомодной машинке удивительной формы. Увидев Осецкую, он вскочил, смущенный и как будто всерьез рассердившийся. Он был тщательно выбрит, но волосы, давно не стриженные, спадали седеющей льняной челкой на высокий лоб, который был белее остальной части лица. Это придавало ему несколько дикий и вместе с тем по-особенному молодой вид.
— Про-остите! — выкрикнул он. — Что же вы меня не предупредили. Я бы пришел! У меня так... — растерянно оглянулся он.
— Как вы меня встречаете? Вместо того, чтобы обрадоваться, пригласить сесть... Что, вы болели?
— А-га! Немного нездоровилось. Ничего серьезного. Ничего серьезного. Сердчишко пошаливает. Склероз! Vieillesse[29]. Уже прошло. — Он пододвинул Ванде стул, а сам сел на топчан.
— Я не знала, что вы печатаете на машинке. Что за машинка! Где это вы такую откопали?
— Машинка действительно допотопная, — улыбнулся он своей мальчишеской тревожно-шаловливой улыбкой. — Это мои комиссионные от одной сделки. Старушка, вдова профессора, правый флигель, четвертый этаж. Я продал ее машинку, маленький «Ремингтон», вполне исправную. А эта у нее стояла без пользы, еще со времен молодости ее мужа. Совсем старой конструкции, ее уж никто не купит. Я подумал, что мне это нужнее, чем деньги. Она охотно согласилась. Вот я и упражняюсь. Разница не такая большая. Три регистра и чуточку другое расположение букв. Может быть, все-таки выйдем? Здесь такая нора...
— Какой вы негостеприимный. Как ни приду, вы меня или не пускаете, или сразу выгоняете. Это ваш урожай? — засмеялась она, указывая взглядом на тыквы.
— А-га! Может быть, вы хотите чего-нибудь в этом роде? Некоторые любят. Я, признаться, очень люблю суп из «бани», как здесь называют эту ягоду.
— Ягоду? Вот это здорово!
— Да-да! — прогудел он. — Тыква — это ягода. Нормальная, честная ягода. Вообще она не так проста, как о ней думают. Есть отборные сорта, сладкие. Вот, например, эта — гибрид тыквы и дыни.
Он показал ей маленькую продолговатую тыкву светло-лимонного цвета.
— Стоит попробовать, — предложил он. — А может, кому-нибудь из знакомых? Есть любители. Мне одной хватит для супа на всю зиму, вон той, самой большой, если ее мыши не употребят. Впрочем, и им хватит. Можно и в пирожки. Только это уж деликатес, на дамский вкус. Или в меде с уксусом к мясу. Впрочем, я мяса мало употребляю, хотя и не разделяю предрассудков относительно, с позволения сказать, конской колбасы. Ка-ак же, покупаю иногда. И вкусно, и выше процент белка...
— В Париже с незапамятных времен продают конину.
— Не был. Никогда не был на гнилом западе, — улыбнулся он, вобрав голову в плечи и по-озорному блестя голубыми глазами.
— Пане Клеменс, может быть, это неделикатно, но я по-дружески... Что вы ели, когда были больны? Вы еще больше похудели. Почему не сообщили? От нас бы можно принести...
