— Я этого не одобряю... — вырвалось у ксендза, и вдруг речь его осеклась. Он и в самом деле не понимает политики папы, всегда столь враждебного польскому народу, который из всех наиболее ему предан, — в духовной среде об этом часто говорят; но нельзя же рассуждать о папе с врагами церкви. Ксендз пугается все больше, его даже бросает в холодный пот. Провокация! Нарочно тянут за язык, чтобы потом донести на него. Да нет, откуда! Шатковский хороший человек; ксендз с горькой обидой вспоминает, как когда-то венчал его, как исповедовал и причащал, как крестил его детей. Но неофиты, они всегда ретивей всех. Ксендз пытается спастись шуткой, он кладет руку на плечо своего бывшего прихожанина.
— Что это вы — на свадьбе и вдруг с политикой? — добродушно говорит он. — Это уж все равно, что в нюхательный табак, ха-ха-ха... перцу подсыпать.
К счастью, в этот момент своими неизменными скачками приближается матушка Руцинская, а за ней и новобрачные; оба уже сняли свой свадебный наряд и пришли в обычном платье. Они приветствуют ксендза рукопожатием, благодарят за посещение. Чеслав вежливо предлагает ему: «Пожалуйте отведать нашего угощения». Это звучит так неуместно, что Малгожата даже чмокает с досады. Она хватает Зузю за руку и отнимает у нее бутылку.
— Водку неприлично, — шепчет она. — Подайте ксендзу вина.
Спустя несколько минут ксендз уже сидит перед накинутой на запятнанную скатерть чистой салфеткой, на которой расставлены тарелочки со всякого рода закусками и сластями. Руцинская вырывает бутылку из рук Малгожаты, наливает рюмки, провозглашает тост за здоровье ксендза и за здоровье новобрачных, но ксендз выпивает одну рюмку. Он съедает кусочек колбаски, ломтик сдобной булочки, довольный, что не надо говорить, ибо Руцинская сама держит речь. Подавленный ксендз мало что понимает в этой речи и вдруг слышит, что Руцинская заканчивает ее словами: «Марш, марш, Домбровский, из Италии в Польшу, чрез огонь и воду, нас веди к народу!»[36] Окончательно перепуганный ксендз встает, прощается и просит извинить, что забежал на одну минутку, у него еще столько дел... При выходе его обступает молодежь, видимо, оставившая танцы, чтобы увидеть ксендза. С ним здороваются, слышатся возгласы, самые, казалось бы, сердечные слова. Но то ли от колеблющегося света керосиновых лампочек, то ли от того, что вся братия под хмельком, ксендзу кажется, что молодые люди строят ему шутовские и издевательские рожи. Он осеняет дом святым крестом и с облегчением вздыхает, очутившись в вечернем мраке, садится в свою бричку и, тронув вожжой хребет лошади, погоняет ее: «Но-о, сивка!»
Ксендз не глуп и не зол, он только растерян и как бы раз навсегда напуган. Сын сапожника из маленького местечка, он знает крестьян, да в деревне у него есть и дальняя родня. Когда-то способный и довольно образованный, он мог бы добиться большего, чем место сельского священника; но он любил жить среди простых людей и желал им добра. Однако теперь он уже не чувствует себя хорошо среди своих прихожан. Как-то, года два назад, ночью на него снизошла благодать. И вот сейчас, в эту звездную ночь, трясясь в бричке, он вспоминает проповедь, которую произнес после той ночи. По откровению свыше он, казалось, должен был проповедовать, внемля голосу сердца, разума и совести. А задачу он себе поставил очень трудную. Ему хотелось втолковать людям, что они не должны враждебно относиться к своему времени. Он поднимался в тот день на амвон, словно несомый на крыльях; у него было самоотверженное и героическое чувство, что он идет помочь народу, а вместе с тем помочь новой, народной власти, которой никак не удается сердечно сговориться с народом и к которой он не питал неприязни, а лишь скорбел, что жизнь, основанную на социальной справедливости, она хочет строить без бога. Он говорил долго, и в костеле стояла мертвая тишина. Он говорил о том, что не только руками посвященных совершаются на свете благие дела и даже не только руками людей верующих и набожных; что переворот, происходящий в стране, это как бы чистилище, в котором душам предстоит закалиться и показать, что может совершить польский народ при самых тяжелых обстоятельствах; что все, что народ построит, соберет с полей, выработает в промышленности, — все будет сделано для Польши, ибо правительства уходят, а земля, и народ, и плоды трудов его остаются; что тяжко грешат те, кто ожидает чего-то от третьей мировой войны, ибо война эта — сохрани нас бог от нее — принесла бы народам горшее рабство, если не окончательную гибель мира; что не надо идти против своего времени, ибо всякое время — это посев для будущих времен, и часто бывает, что хотя сеют в слезах и горе, среди трудностей и тяжких заблуждений, зато жатву пожинают в веселии духа.
