– Отец Кондратий, да какие ж у меня грехи? Нет у меня их… Вот я вам говорил о соседях. Они со мной разругались, не хотят общаться, искоса на меня поглядывают. А тут еще с супругой ссорюсь чуть ли не каждый день.
– И… и… – священник с надеждой стал ждать, что наконец-то услышит чистосердечное раскаяние.
– Не понимает она меня, не желает увидеть мою истерзанную жизнью душу. Все было бы хорошо, если бы она по-другому вела себя… Как видите, мне очень тяжело приходится в этом злом мире.
– Получается, – чуть ли не со стоном проговорил отец Кондратий, – что у вас нет никаких пороков, а грешники только те, кто вас окружают?
– Конечно, вы же сами слышали, батюшка. Я сам ни в чем не виноват.
Отец Кондратий тяжело вздохнул и, указав широким жестом на иконостас и храмовые образы, сказал:
– Видишь, «святая душа», сколько икон в церкви?.. Вот и твой лик теперь, судя по твоему разговору, должен появиться здесь.
И священник попросил Николая последовать за ним в левое крыло храма. Он подвел исповедника к столу, на котором лежал новый покрытый лаком красивый киот.
– Скажу иконописцу, чтобы написал твой образ и – сюда. У тебя над головой уже нимб просматривается…
Николай пригладил давно не видевшие расчески волосы и даже повернулся к огромной иконе Божией Матери «Прибавление ума», перед которой догорали свечи на подсвечнике. Он увидел на ее стекле свое отражение, над которым и в самом деле был виден свет – падающий, о чем не подумал Николай, от светильников.
– Что ж, «праведник», – с тяжестью произнес отец Кондратий. – Ты вот в тридцатилетнем возрасте первый раз исповедуешься и не замечаешь за собой ничего порочного. А я без покаяния всего тридцать дней и уже задыхаюсь от грехов. Вот, «святая душа», все собираюсь съездить к отцу Олегу в соседний храм. Но это будет не сегодня. Разреши мне перед тобой, «праведным» человеком, исповедаться, облегчить и очистить свою душу…
– Ка-ак так?.. – замер в недоумении Николай. – Вы, вы же – священник?..
– Да, мой родной, священник, а грехов накопил – прямо сердце от них стонет. Нет хуже человека, чем я. Только послушай, – отец Кондратий повернулся к иконостасу и перекрестился. – В церкви молюсь, обращаюсь к Богу, а ум отвлекается… Людей учу любить Бога и ближних, а сам, скверная душа, впадаю то в гордость, то в осуждение, то предаюсь воспоминаниям о прежних грехах. Вот недавно ехал на своей машине… А… а у тебя, Николай, какая машина?
– Жигули шестой модели…
– Вот у тебя автомобиль скромный, а мне, видишь ли, «Рено» подавай, комфорт… Вот ехал недавно на иномарке по нашей родной дороге и угодил колесом в выбоину. Вроде ямка небольшая, а сколько во мне гнева вспыхнуло… на целую бездну… Всех отругал, всех «построил» – от нашего мастера дорожника Ваньки до Путина. А ведь нужно-то было напрячь внимание, а главное, иметь сдержанность. Когда-то священники пешком ходили и радовались, не обращали даже внимания на глубокие овраги. А я из-за какой-то выбоинки разозлился. Прости, Господи, – отец Кондратий перекрестился, и в глазах его заблестели слезинки. – И как меня такого злого земля носит…
– Вы, вы, не злой, вы добрый человек, все об этом говорят в городе.
– Это, «святая душа», они не знают меня. А во мне столько плохого… Вот
вчера, моя заботливая матушка…
– Вы, вы мне не говорите об этом, это же очень личное…
– Нет, нет, тебе, «праведнику» все можно… Исповедь есть исповедь… Так вот матушка вошла в комнату, когда я молился… Я, я ее отругал. Лицемер… фарисей я. Молитва – это, прежде всего, любовь, доброта… А я, поганец, – упреки родному человеку вместо добродетельного смирения. Не люблю я людей, нет во мне любви настоящей, – отец Кондратий утер слезу. – Я ленивый…
– священник, перечислив еще некоторые свои недостатки, добавил: – А насчет тебя, Николай, я сейчас позвоню иконописцу.
Он достал новый современный телефон.
– Вот, видишь, брат, какой телефон, – сказал отец Кондратий. – Есть же проще. Так нет, купил с большим цветным экраном… Сребролюбец я.
Николай впал в оцепенение, сопоставляя живую исповедь настоятеля со своей…
– Грешен я словом, делом, помышлением, – заключил длинный перечень грехов батюшка. – Прости, Господи, прости меня, брат Николай. Буду стараться жить лучше, чем жил. Да будет воля Твоя, Господи, – перекрестился он.
Николай хотел вставить слово, но его губы только беззвучно дрожали. Наконец он произнес:
– Отец Кондратий, я хочу туда, – приклонив стыдливо и смиренно голову, указал он на исповедный аналой. А, припав ко кресту и Евангелию, добавил:
