Никто не сидит и не смотрит вдаль. Не бросаются в воду обезумевшие от радости собаки. Не шатаются, размахивая пластмассовыми ведерками, вокруг оставленных приливом луж маленькие дети. Ни полотенец, ни зонтиков, ни пляжных игрушек. Лишь глубокая тишина, простирающаяся от поверхности моря до леса, окружающего бухту. То мгновение тишины, когда само время останавливается, чтобы мир мог осознать недавние события.
Береговая линия между лесом и водой окрашена в малиновый цвет паприки. Сквозь зернистую поверхность покрытого рябью красного песка то и дело пробиваются черные камни.
Пляжный песок разделяет длинная борозда. Четыре метра в ширину, несколько сантиметров в глубину, она тянется от более темного песка, где плещутся небольшие волны, затем пересекает выбеленную солнцем и нетронутую морем полосу. Вспаханный желоб исчезает за границей деревьев в каменистой части бухты. Защищенная сверху лесистым холмом, та погружена во влажную тень. Лиственницы и душистые березы полумесяцем окаймляют пляж. Их ветви, покрытые тяжелыми темно-зелеными накидками, нависают над черными скалами, подобно усталым бегунам, наклонившимся вперед и держащимся за колени. Густой и пышный лесной полог простирается вверх по холму и над утесами известняковых полуостровов, защищающих пляж с обеих сторон.
Воздух нагрелся, но все еще пронизан остаточной ночной прохладой, застоявшийся и приправленный солью. Миллиарды медленно прогревающихся песчинок, едкая влага, исходящая от сырой лесной почвы. Слепящее солнце встает за холмом и отбрасывает длинные искривленные тени деревьев на светлый песок.
Морские птицы, бакланы и птенцы крапчатых чаек только сейчас с нарастающей энергией возвращаются к воде. Они кажутся настороженными, если не встревоженными, вновь собираются в том месте, где их вспугнули.
Не слышно почти никаких звуков, кроме сухого шелеста бриза в покачивающихся, клонящихся вниз ветвях деревьев в лесу да плеска и томного шипения легких волн на берегу. И все же здесь что-то произошло, из-за чего бухта разделена вспаханной полосой — длинной, непрерывной и четкой, тянущейся от моря к деревьям. И этот шрам свежий. Неглубокая траншея, обнажающая влажный песок под рыхлой коркой, выемка, еще не побелевшая от нарастающего тепла раннего солнца.
Новый звук. Внезапный. Пронзительный. Неуместный посреди этой мертвой природы, на какое-то время лишенной людского присутствия.
Музыка. Дребезжащая электронная музыка. Мелодия для мобильника.
Где-то между береговой линией и козырьком поникших деревьев на песке лежит телефон. На его прямоугольном экране внезапно загорается зеленая иконка. Слово, объявляющее звонящего:
Устройство будто жаждет снова погрузиться в глубокий сон, огни на экране растворяются в черной стеклянной пустоте. Все звуки засасываются обратно в трубку.
Этот телефон и два других лежат возле широкой борозды, будто упавшие за борт чего-то, оставившего след в красном песке. Одно устройство вдавлено в землю, и на экране видны белые прожилки, похожие на осколки льда. Несмотря на нанесенные повреждения, аппарат функционирует, а под паутиной трещин беззвучно мигает оранжевый огонек. На разбитом экране просматривается текст.
На фоне темно-красного, как старое мясо, песка, на который накатывают небольшие волны, становятся заметны и другие цветные предметы. Они также разложены или обронены рядом с бороздой либо вдавлены в нее.
Среди них особенно выделяется детская игрушка — розовый жираф с лиловыми пятнами. Красные песчинки прилипли к искусственному меху подобно некой заразе. Один черно-янтарный глаз покрыт песком, словно поражен катарактой. Второй безучастно смотрит вверх, в пустое голубое небо. Выражение мордашки этого брошенного, перепачканного песком жирафа вместо предполагаемого умиления вызывает немой шок.
Внутри борозды видны отпечатки рук, будто кто-то пытался уцепиться пальцами за рыхлую поверхность, чтобы замедлить передвижение от моря к краю леса — или наоборот, от леса к морю.
Между сетями яркого плюща белеют стволы и ветви деревьев. В неприметное отверстие в зарослях уходит узкая асфальтированная дорожка, не предназначенная для транспортных средств. С одной стороны от нее установлены сделанные из стоек строительных лесов перила, верхняя поверхность которых покраснела от многолетнего использования. Тропа, изгибаясь, проходит по заросшему деревьями холму к круглой, залитой солнечным светом поляне, словно говорящей о ее божественном назначении.
Поверхность тенистой дорожки местами поблескивает, будто на нее недавно пролили смолу. Пятна темной вязкой жидкости размазаны тем, что там тащили. На влажных потеках, как на темной патоке, разлитой на кухонном полу, собираются маленькие мошки.