На небольшой кухне сохранились свидетельства жизни в период возникновения болезни — кастрюля, покрытая беловатой коркой супа, с засохшими кусочками зеленого лука. Полочка буфета, на которой стоял стакан для запивания таблеток, пуста. В сухой раковине с последнего завтрака стоит грязная керамическая миска с присохшими хлопьями отрубей. Пролитое молоко свернулось. Шкаф в потеках супа цвета «магнолиевой» эмульсии. Кажется, здесь рылся слепой или контуженый, слишком занятый своими страданиями, чтобы убраться за собой.
Тихо тикают настенные часы. Ненавязчивый метроном продолжает нести дежурство, несмотря на запустение. Время — 08:25.
Почтовую корреспонденцию никто не доставляет.
Затянувшаяся тишина. Странное ощущение отсутствия какого-либо движения снаружи здания лишь подчеркивает царящие внутри пустоту и безмолвие. В столь густом, холодном, пронизанном арктическим светом воздухе время движется, как зыбь по морской глади. Возможны или уместны лишь легкие, несложные колебания, будто тело должно приспособиться к незнакомой гравитации.
Если смотреть из кухонного окна на лужайку, тротуар, дорогу, живые изгороди и кусты палисадников через дорогу, три из четырех видимых нам входных дверей открыты.
Несмотря на холодное утро, их будто никто не закрывает. Никто не работает в саду, не моет машину, не уходит на работу, не провожает ребенка в школу и не выгуливает собаку. На улице вообще никого не видно. Не проезжают мимо машины.
Проходят минуты, и странное бездействие насмешливо дает понять, что ничего не изменится, сколько бы мы ни наблюдали за улицей.
В конце дворика, где дорога поворачивает, видны еще две открытые двери. В каждой тускло горит электрический свет, но его затмевает ослепительное свечение, озаряющее далекие очертания висящих на вешалках пальто, тумбочек, обуви, квадратных ковриков для вытирания ног.
На подъездных дорожках перед всеми видимыми зданиями стоят машины, застывшие в холодном сиянии странного дневного света, припаркованные там с вечера. Больше автомобилей, чем обычно, скопилось вдоль обочины. Этим утром никто не ушел на работу.
Еще три белых фасада более крупных и новых домов, стоящих ближе к концу тупика, на Т-образном перекрестке, кажутся устрашающе неприветливыми, несмотря на беспрепятственный доступ в эти здания.
На лужайке перед коттеджем шелестят на ветру листья одинокой, тоскующей по югу пальмы. Вдалеке кличет птица. Это единственные звуки. И снова одинокий, болезненный крик чайки, такой же скорбный, как у единственного выжившего, выбирающегося из-под развалин. Хотя ничего разрушенного или поврежденного здесь нет.
На тротуаре перед коттеджем должен стоять шум почти непрерывного движения транспорта. Не далее чем в пятидесяти метрах от этой деревенской улицы проходит кольцевая дорога. Она прорезает замерзшие поля и долины и обычно весь день и большую часть каждого вечера воспроизводит песню далекого водоема — океана или быстрой реки, замолкая лишь ночью, когда транспортный поток иссякает. Сейчас на ней пусто. Далекий шорох шин по асфальту полностью отсутствует, хотя полдевятого — это одно из самых оживленных времен дня, детей везут в школу. Где крики и смех резвящейся ребятни?
Пустое пространство за пределами коттеджа будто расширилось, стало просторнее. Если стоять здесь достаточно долго, можно затосковать по собачьему лаю, ворчанию газонокосилки или настойчивому гулу автомобильного двигателя. Но лишь тихонько шелестят пальмовые ветви, где-то далеко снова каркает голодная птица, прежде чем исчезнуть из пределов слышимости.
Кажется, отсюда забрали очень многое. Извлекли. Удалили. Хотя многое осталось и сохранило узнаваемость.
Пересекаем тихую дорогу и подходим к дому напротив. Встаем на крыльцо. Заглядываем внутрь. На оклеенных обоями стенах висят картины в рамах с неясным содержанием, декоративный барометр рядом с вешалкой для ключей. Звоним в звонок и ждем, неловко переминаясь, будто под чьим-то наблюдением изнутри. Ждем, но никто не появляется.
Заходим внутрь.
Гостиная, кухня и столовая приковывают взгляд. Стены завешаны репродукциями, карандашными рисунками, семейными фотографиями. Стулья и стол завалены газетами — хрупкими записями недавнего безвозвратно потерянного времени. Кухня чистая и пустая, если не считать зачерствевших кусков хлеба и двух пустых жестяных банок на хлебной доске.
Поднимаемся на второй этаж.
Какое-то время она находилась в этой комнате совершенно одна.
Шторы задернуты. Тяжелая деревянная мебель, платяной шкаф и захламленный туалетный столик вносят свой вклад в гнетущую мрачность. Спертый запах крема для рук, старушечьего дыхания и душного помещения теперь вытесняется ароматом влажной лужайки. Входная дверь была открыта достаточно долго, чтобы холодный воздух проник в коридор, на лестницу, в пустые комнаты и победил уютное тепло нагретого дома. Это воздух новой зари.