Женщина сидит прямо. Большой подголовник из подушек поддерживает спину и плечи. Возле кровати ждет инвалидное кресло — послушный, терпеливый компаньон, готовый предложить свои услуги. Прикроватная тумбочка усыпана упаковками с лекарствами. Тут же стоит пустой кувшин для воды.
Неподвижная, растрепанная голова женщины повернута лицом к занавескам. Волосы давно не видели расчески — призрачно белые и редкие, с просвечивающей сквозь них розовой кожей головы. Она похожа на брошенного в гнезде птенца. Зрачки безжизненных слезящихся глаз почти лишились синевы. Налитые кровью белки стали болезненно желтыми, будто из-за отказавшей печени. Из-под белой ночной рубашки выпирают хрупкие, тощие, как у узника концлагеря, конечности и костлявые ключицы. Серая, морщинистая, как мокрое белье, кожа лица обвисла.
Сквозь щель в шторах проникает осколок ледяного света. Клубится пыль. Захламленная комната давно не видела ремонта. Бело-золотые обои плохо сочетаются с потертым красным ковром. Свободное пространство пола между огромной кроватью и громоздкой мебелью завалено грудами разноцветных полотенец, постельного белья и грязной скомканной одежды.
В постели — безжизненное тело женщины. За окном — тихие деревенские улочки. Все входные двери распахнуты или полуоткрыты. Никто не ходит, никто не ездит.
На первом перекрестке кольцевой дороги бессмысленно переключаются огни светофора. Никто не стоит и не ждет, когда загорится зеленый.
Через дорогу беспорядочно разбросаны бетонные здания торговых центров, окруженные заросшими травой рвами и пустыми парковками со стоящими по периметру уличными фонарями. Кубовидные супермаркеты ждут открытия, витрины темны, двери закрыты.
Канавы и обочины дороги завалены пластиком. Когда приближаемся к соседнему городку, становится видна первая брошенная машина, перекрывающая левый ряд. Водительская дверь открыта, фары включены.
Ничем не примечательный интерьер салона не дает понять, почему транспорт бросили.
Стоящий чуть дальше светофор покорно меняет цвета для автомобилистов, которые так и не появились этим утром.
Идем в сторону города.
Белые, почти одинаковые дома, и снова скопления машин. Никакого движения. Безликий бетонный колледж, еще один утилитарный торговый центр и один отель, окна в большинстве своем не освещены, парковки пустуют. Всё вокруг напоминает игрушечный городок из белых и серых кирпичей, оставленный ребенком, потерявшим к нему интерес.
В это время движение на дороге должно быть оживленным. Оно ослабевает здесь лишь около десяти вечера, когда закрываются супермаркеты. До полуночи могли встретиться лишь автомобилисты, возвращавшиеся домой после поздней смены или вечерних мероприятий. Событие, опустошившее поселение и окружающие дороги, судя по всему, произошло в ранние часы, когда по этому конкретному участку автотрассы ехал одинокий водитель.
Никакие попытки вглядеться в неподвижный пейзаж или нарушить тишину не заставят мир говорить.
Естественный свет в такое время суток и прозрачность воздуха не перестают удивлять. Там, где дорога расширяется до четырех полос, а окружающая территория расчищена под застройку, сохранилось не так много деревьев. Здесь, на открытом пространстве, атмосферные аномалии заметнее. Несмотря на то что все небо, от горизонта до горизонта, закрывает низкое серое облако и монотонность не нарушается ни одним дуновением ветра, жемчужное сияние невидимого солнца и всего, что оно высвечивает, гораздо ярче, чем должно быть. Каменная кладка и дорожная разметка белеют, как новый мрамор.
Издалека должны доноситься звуки, но нет даже крика чаек.
На главной дороге, ведущей в город, еще две брошенные машины. Двери со стороны водителя открыты, фары включены.
Откуда-то издали, нарушая тишину, доносится зловещий звук бьющегося стекла. Окно или лобовое автомобильное. Звук, от которого кожа головы покрывается льдом, идет из недр города.
Разве в безлюдных местах стекло бьется само по себе? Разве могут материальные объекты так быстро разрушаться? Такие вещи, как окна и бутылки, разбивают люди. Люди. Обычно молодые — мальчики или подростки. Скучающие и злые мужчины. Неужели здесь кто-то есть?
Так с какой же стороны доносился шум? Поворачиваем и следуем по памяти в том направлении, откуда раздался звон разбитого стекла.
Направляемся в микрорайон таунхаусов или двухквартирников. Место обитания рабочего класса. Бетонные дома, в 70-х годах построенные на холмах для трудящихся, ради поддержки давно закрытых предприятий. Повсюду теснятся здания, обочины узких дорог забиты машинами, припаркованными бампер к бамперу. И каждая видимая дверь на главной улице, а также в переулках и тупиках распахнута настежь. Здесь тоже никого. Все подверглось опустошению. Мир погружен в полную тишину, если не считать одного разбитого окна, из-за которого неподвижный воздух наполнен напряжением или ожиданием чего-то. Чего угодно.
Пусто. Мысль о бьющемся стекле отвлекает от рядов безжизненных семейных домов и брошенных машин. Кладбище, потерявшее своих возлюбленных. До того как…