Оттолкнулись и поплыли. В тихой воде отражалось сероватое небо. Деревья, голые, черные, стоят по колено в воде, в легком тумане. Как острова. Все тихо-тихо кругом, только где-то в кустиках чирикает невидимая птица. Дом и весь город Изюм остались позади, на высоком берегу. А впереди была только вода, вода. Бескрайняя, как океан. И легкий туман. И мы, мореплаватели, робинзоны или колумбы, плывем в неведомую даль. Наш човен натыкался на какие-то подводные рифы, пеньки, на затопленные невидимые заборы. Мишка и Федька спокойно работают своими палками. Девочки сидят тихо. А то перевернемся!
Так хотелось увидеть зайцев! Но зайцы оказались умные и сами вовремя удрали. Но вдруг… Вдруг палки не достали дна! Глубокое место! А лодка плывет и плывет вперед сама по себе, по течению. Без палок ее не остановить, не повернуть домой. Так можно приплыть из Донца в Дон, а Дон унесет в Черное море, а там уже не видно будет берегов, и мы не узнаем, где же наш дом. Течение все уносит и уносит. Куда же мы приплывем? В какую неизвестную даль? Может быть, в Древнюю Грецию? К Одиссею? И скажем ему примерно так:
Мы ведь умеем по-древнегречески говорить. Научились, когда читали «Одиссею».
Но до моря мы не доплыли. Потому что Мишка и Федька не растерялись. Они ухватились руками за куст, который торчал из воды. И корабль остановился… Еще подтянулись. Медленно, от куста к кусту, подтягивались назад. Туда, где палки достают до дна. Туда, где был путь домой.
Вот молодцы! Без них мы никогда не пустились бы в такое плавание, в эту туманную даль, никогда-никогда не увидели бы этой красоты.
Однажды мы решили сделать во дворе маленькую настоящую плиту, чтобы на ней можно было сварить обед. Сказано — сделано. Отправились на поиски кирпичей, замочили глину, раздобыли где-то железки для колосников. Нарисовали, как наша плита должна выглядеть, и — за работу! И даже сверху положили настоящую чугунную плиту. Обмазали для красоты глиной и оставили сохнуть.
А сами пошли на Донец. До Донца минут пятнадцать ходьбы. Пошли по тропинке, она вилась между огородами. Каждый участок был огорожен, но не заборами, а высокими-превысокими подсолнухами. А по ним вверх лезли стебли фасоли. В середине каждого участка росла морковка, капуста, свекла, лук, чеснок и всякий прочий овощ.
Добежали до Донца, искупались и легли на песочек сохнуть. А потом домой побежали. На полдороге Мишка говорит:
— Стойте тут, мы сейчас.
И исчезли куда-то. Нам уже надоело ждать, как вдруг они появились, очень довольные. В руках у них был большущий кочан капусты, десятка два морковинок с зелеными хвостиками и две свеклы.
— Ой, откуда это у вас?
— А, это мы тут в огородах надрали.
— Как надрали?! Ну вам попадет!
— Вы что, забыли? Мы же плиту сделали! Будем борщ варить.
— Ну можно было дома попросить…
— Вот вы и попросите, а нам мамка не даст.
Ну что тут было делать? Не втыкать же морковки обратно в землю. Все равно не прирастут.
Когда мы пришли домой, плита уже подсохла. Мальчишки насобирали разных палочек, дощечек и даже нашли угля. А мы с Аленой принесли из дому кусок мяса, три картошины, кастрюли и стали готовить обед. А пока мы возились у плиты, мальчишки перелезли через высокий тын в сад нашего соседа и надрали там райских яблочек. Это такие маленькие, красивые и румяные яблочки, очень жесткие и терпкие. Их просто так не едят, они специально для варенья. Пришлось бежать домой за сахаром и сварить варенье.
Вечером за ужином мы, как всегда, стали рассказывать маме и папе, как мы сегодня играли, какую хорошую, совсем как настоящую, построили плиту. Какой сами — сами! — приготовили обед:
— Вкусно было! На первое был украинский борщ!
— Со свеклой, с мясом, с фасолью и со шкварками!
— На второе — голубцы!
— А на третье — блины с вареньем!
И вдруг — пришел сосед. Тот самый, у кого яблок надрали. И как стал на нас кричать! И как стал нас ругать! Что мы хулиганы! Что воры! Что мы поломали ему деревья! Что он сдаст нас в милицию! А мы смотрели на маму. Она вся покраснела — ей было так стыдно… Она стала просить соседа, чтобы он не сердился и не звал милицию. Что она — она! — просит извинить ее глупых детей. Что она — она! — обещает, что такого больше не будет никогда.
