Мы вошли в раж и никак не можем остановиться. Вот едут на грузовиках — а уж и золотые шары кончились. А там едут мотоциклисты. Им тоже надо дать цветы. И мы рвем высокий придорожный бурьян — все равно темно, и не понятно, цветы это или что. Мы рвем букеты бурьяна и мчимся к дороге. Раньше были грузовики, и мы кидали красноармейцам цветы в кузов — они сами их ловили. А тут мотоциклисты. Но нам некогда соображать — мы и им кинули — ловите! А как он может поймать? У него же руки на руле! И мы попали одному мотоциклисту нашим букетом — да что там, просто веником! — прямо в лицо… Он рассвирепел! С дороги свернул — и за нами! От мотоцикла не очень-то убежишь. Мы — врассыпную! В кусты! Отдышались, пришли в себя. Что же мы, дураки, сделали? Он же быстро ехал, в темноте, и вдруг, ни с того ни с сего, веником по носу!
В Изюме на полдороге от завода до центра города была огромная, просто бескрайняя площадь. Там был базар. И вот однажды на этой базарной площади была устроена сельхозвыставка. Там было много всего, но самое замечательное — это были животные.
Был бык. Я таких никогда не видала. Огромный, шерстка светлого мышиного цвета, шелковая. На шее впереди много лишней кожи, свисает складками.
А рога! Длинные, торчат вбок, по метру в каждую сторону, а самые кончики, тонкие, острые — загнулись вперед.
Большая корова, «симментальская». Белая с желтыми пятнами, вымя огромное, она за один раз ведро молока дает. Вот это да! На всю нашу ораву на целый день хватит и еще осталось бы.
Конь-тяжеловоз. Большущий, ну прямо как слон. Ноги крепкие, лохматые. Такой конь может целый груженый вагон с места сдвинуть. Он стоит себе спокойно. На голове у него мешок подвешен с ячменем. Удобно — ни тебе тарелок, ни вилок. Ни за стол садиться, ни к земле наклоняться не надо. Ни на кого внимания не обращает. Знай жует. Спина у него широкая, как стол.
У цирковых лошадей такие бывают: на них акробаты вспрыгивают, танцуют там, прыгают, даже по двое, а конь бежит себе и не замечает, наверное, что у него на спине что-то шевелится. Силища!
Но прекраснее всех был другой конь — серый «в яблоках». Хвост длинный, белый, шелковистый, грива тоже шелковистая, белая, блестит. Этот уж не стоит спокойно. Куда там! От его уздечки на все четыре стороны шли четыре крепкие веревки, привязанные к четырем столбам. Так что голова этого коня была все время на одном месте. Зато туловище и ноги могли двигаться. Он все время «плясал», этот конь. Очень ему надоело тут стоять. Вырваться бы на волю и побегать! Красавец… Глаз не оторвать!
Большой базар бывал по выходным. Но начинался он накануне вечером, когда съезжались селяне. Это называлось
Сумерки. Волы медленно бредут по нашей улице, тащат за собой огромные телеги, полные всякой всячины. Хохлы лежат на телегах и поют:
Галя — это вовсе не Галина. Это Анна. Потому что по-украински — Ганна.
В тихом вечернем воздухе ясно звучат их голоса. Песни протяжные, красивые, не похожи на русские. Несколько песен запомнились — мы и сами их потом пели. «Галю» и еще «Орел сизокрылый
Поют на два голоса. Мы никогда так не пели. Второй голос как-то получается из первого. Какое-то должно быть правило, как спеть вторым голосом, если слышала только первый. Я старалась подпевать вторым голосом. Иногда получалось.
И сама не понимаю, как это получилось. Что это за правило такое? Как второй голос устроен? А ты — понимаешь? Если учился музыке, то, наверное, знаешь… Хорошо тебе! А я хоть и начала учиться музыке, но до второго голоса так и не дошла.
Папа очень хотел, чтобы мы учились музыке. Ну а я — старшая. Все такие задумки начинаются со старших. Вот один раз папа привел меня в дом на нашей улице. Там жил учитель музыки. И они договорились, что я буду приходить к этому учителю три раза в шестидневку. Тогда «недель» не было, а были «шестидневки». Пять дней работать, шестой — выходной.
Папа купил мне скрипочку, и я начала учиться. Как называются ноты, и как их надо писать, и где нажимать пальцем, чтоб получился правильный звук. И я стала играть гаммы. До-ре-ми-фа-соль-ля-си и обратно.
