Рассказы о полностью

Во всяком случае, с заменой «родной земли» на «сырую» – ибо и в Комарове сыро, и в Манхэттене, и тем более, в Венеции – это теперь навсегда обратилось на него самого. Но в историях, которые Бродский наговорил Волкову на магнитофон, тоже много «не так», фактически. Ахматова, однако, – та. В «Рассказах» не мне судить, та ли Ахматова, но письма – те, и так вышло, что что́ стоит за тем или иным словом, знаю я и больше никто, и эта коллизия, возможно, его и не устраивала. Если так, то это все равно что его не устраивали сами письма. Так что да, да, я под себя пишу, под свое знание вещей, мне доверенных, писем, ко мне обращенных, справляясь у собственной жизни.

Когда Бродский пообещал напечатать книгу, я еще не понимал, каким могущественным влиянием он обладает. Его рекомендация не обсуждалась, тебе давали грант, место в университете, в журнале, заключали контракт на публикацию, и наоборот, его неодобрение закрывало возможности – как это на время случилось, например, с аксеновским «Ожогом». Мою книгу он не рекомендовал, но и никак не препятствовал, когда ее захотели напечатать. Историю про то, как он дал убийственную оценку «Ожогу» в издательстве, где книгу намеревались выпустить, мне рассказывали по отдельности Бродский, Аксенов и Ефимов, тогда работавший в «Ардисе», куда пришла рукопись книги из России, и у всех троих она совпадала в деталях. Единственное, что прибавлял к ней в конце Бродский, был комментарий: «А по-вашему тоже, мне уже навсегда запрещено говорить, что́ я думаю, если что-то не нравится?» И я посочувствовал ему.

При таком авторитете он должен был прежде, чем высказать мнение, обдумывать, кому какие слова можно или нельзя говорить. И вообще – он должен был. Должен был помогать, рекомендовать, устраивать, писать предисловия. Он делал это безотказно, часто через силу, он помог тысяче людей, но иногда казалось, что у него не было выбора. Если бы он стал отказываться, это значило бы только, что должен был, а не сделал – плохой человек. При всей своей знаменитой независимости, он попал в зависимость еще и от положения, которое занял. Он был хороший человек и потому делал.

В 89-м, кажется, году мы провели вместе два дня в Венеции. За полгода до того я сказал, что в декабре приглашен на симпозиум в Турин; оказалось, что он в эти же числа собирается в Венецию, предложил встретиться, мы условились о дне и конкретном месте. Его туда пригласили на презентацию эссе «Набережная неисцелимых», вышедшего отдельной книжкой. В декабре Венеция безлюдна, то есть представляет собой другой город по сравнению с летней: много пространства, пустые площади, улицы, можно идти в любом направлении, а не исключительно куда все. Он повел меня прежде всего во «Флориан». Еще в первый приезд итальянские друзья предупреждали: окажешься на Сан-Марко, следи, чтоб не попасть во «Флориан», там за одно то, что проходишь мимо двери, плати сто тысяч. Бродский заказал кофе, я, стараясь не глядеть в лист меню, чай. Мне принесли стеклянный цилиндр, наполненный ледяным желтым напитком, – оказывается, надо было сказать официанту: горячего чаю. Официант, который в свое время обслуживал Байрона, всех дожей Венеции, а возможно, и апостола Марка, посмотрел на меня как на удивительно бесполезную вещь, которую нельзя употребить даже применительно к чаю. В это время вошли трое англичан, мужчина и две женщины, все в возрасте от тридцати до сорока, каждый красоты необычайной. На мужчине был жилет в цветочках, вышитый, судя по всему, рукой самого Боттичелли, на женщинах – черные шляпы с огромными полями, одна была сильно беременна. Все расцеловались с Бродским, одна из женщин – и со мной. Бродский спросил, что они будут пить. На секунду вопрос как будто поставил их в тупик, но потом мужчина нашелся и сказал, что виски, и беременная, оказавшаяся его женой, виски, и небеременная виски. Бродский заплатил (возможно, миллион, если мои друзья говорили правду), сказал «увидимся», опять расцеловались, на этот раз со мной тоже, все трое, и мы вышли на улицу.