Насчет
Так что речь идет о славе внутри культуры прежде всего литературной и университетской филологической. Но никогда ни у одного из русских поэтов не было и отдаленной тени такой славы и, как следствие ее, такого влияния. Мандельштам и Лермонтов на одном полюсе, Пастернак и Державин на другом и приближенно несравнимы с Бродским по степени влиятельности и общественного значения. Едва ли кому-нибудь приходит в голову объяснять это мерой поэтического дара. Относить все на счет специфики времени также нет оснований: специфика есть, но расположения к стихам нет ни у какого времени. И совсем уже неловко и неприлично искать причины личные – в амбициозности, целенаправленной энергии, политиканстве, беря на роль Макиавелли человека, больше всего на свете любившего соскребать с маминой сковородки прилипшие к ней поджаристые корочки. Похоже, что объяснение кроется столько же внутри явления, сколько, если не больше, вовне.
Прошу прощения за банальность, но человечество разделяется по принципу объяснения миропорядка. Миропорядок нагляден: планеты двигаются по орбитам, зима сменяет лето, растения всходят, цветут и плодоносят, организм переваривает пищу, вдыхает, окисляет, выдыхает. С этим согласны все, но одни считают, что причина миропорядка – Бог, а другие – что люди. Если Бог, то надо постараться Ему хотя бы поклоняться, или, напротив, бунтовать, раз уж не получается любить; если люди, то надо постараться первенствовать в уме, знаниях, хитрости, силе.
Если Бог, то придется принять также и то, что́ от Него о Нем и обо всем известно, и главное, что́ есть не-Бог, противо-Бог, и, стало быть, отдать себе отчет в, если не готовиться к, борьбе сопутствующего тому плохого с сопутствующим Богу хорошим. Бродский же и начал с того, что в мире идет борьба не плохого с хорошим, а плохого с худшим, и до конца это утверждал. А это значит, что Бог есть, но отошедший от дел, отдавший вселенную Своему противнику, то есть, что Его как Такового, как Бога, если говорить честно, также и нет. Такая доктрина устраивает и поклонников Бога, потому что не отбирает у них, по их понятиям, главного, а также вызывает сочувствие к доктринеру, лишенному полноты Божества, открытой им, и от этого мучающегося; но куда больше вдохновляет и ставящих на человека, обогащая их Богом, пусть в редуцированном виде, – то есть еще и лучше, что в редуцированном. Конечно, не Бродский один это исповедовал, но мало кто так последовательно и никто с таким талантом.
(Эта позиция, кстати сказать, тоже сближала его с Рейном, не только прошлое. У Рейна выработалось проще, легкомысленнее и потому, в определенном смысле, привлекательнее: ладно, я плохой, низкий, но и ты такой же, и все – подлецы. Уже после смерти Иосифа он убеждал телезрителей, что покойник был чемпион эгоизма, не любил никого, включая самых близких, и, вообще, однажды сказал ему, что «недостаток эгоизма свидетельствует о недостатке одаренности». Может, и сказал, но в каком контексте? Что это неправда – доказательств уйма. Что это жизненная и творческая позиция Рейна – это да, это правда: допускаю, что что-то похожее запустил он в очередной раз в какую-то их встречу, а Бродский в излюбленной своей манере довел до максимы. Так или иначе, между ними действительно было кое-что специфически общее, больше, чем, скажем, со мной: и в психологической закалке, и в неотделимом от эгоизма нежалении себя, в способности, даже готовности, переступить через самую дорогую привязанность, и в отсутствии жалостливости к другим. И судьба – когда невеста Бродского ушла к Бобышеву, а через несколько лет я, после развода Рейна, женился на бывшей его жене – распределила нас четверых попарно: меня и Бобышева – в «предатели», их – в тех, кого «предали». Этого никто из нас не забывал.)
