День был холодный, воздух жемчужный, время от времени мы выпивали чашечку кофе или рюмку граппы с грубой острой на вкус колбасой. Бродский заводил меня в улицы мне знакомые и в проулки, куда бы я никогда не заглянул по своей воле. В церкви Святого Захарии он опустил монету, чтобы осветить Беллини. Группа святых и много тяжелой красной ткани в плавных складках. На меня это действует с юности, мой друг-художник – наш общий с Иосифом друг – любил и умел писать занавеси, портьеры, шторы. Я подумал, что нет, жаль, но нет, не вытягивают его ткани на беллиниевские. «Не вытягивает … – произнеся его имя, раздался в ту же секунду голос Бродского, – на Беллини, да?» – и, бросив еще монету в щель, он позвал меня посмотреть на живопись от другой стены, с расстояния.
Регулярно в дальнем конце улиц, которые мы пересекали, возникала английская тройка, они кричали нам «о-о!» всё больше не в лад и приветствовали всё более свободным взмахом рук. Всё вместе всё больше напоминало Ивлина Во. К семи, сказал Бродский, мы приглашены на ужин в один дом, он еще из Нью-Йорка дал знать хозяевам, что нас будет двое.
Стало смеркаться, мы вышли к лагуне, полицейский катер выскочил из канала и медленно поплыл вдоль берега, включив сирену, – по-моему, исключительно ради собственного развлечения. От надрывного звука мы свернули вбок, сделали небольшой крюк, и по боковому каналу снова пошли к пристаням. Сзади опять послышалась сирена, на этот раз катера «Скорой помощи». Он был освещен изнутри, и, когда проезжал мимо, мы увидели того, кого везли, лежащего на высоких носилках и покрытого одеялами, не то пальто. Катер свернул во двор больницы, под мостик, через который мы как раз переходили. В больших низких, на уровне пешеходов, окнах больницы тоже горел электрический свет, еще тусклый на фоне уличных сумерек, и приемный покой демонстрировал нам угрюмо свое содержимое: многочисленные топчаны, на которых под такими же попонами лежали такие же больные, и кто-то стоял возле них, склонялся, сновал. Мы подходили к набережной, когда на крутой мостик, стуча на низких округлых ступенях, въехала тележка: ее толкал высокий мужчина в черном переднике, глядевший на мир неприязненно и нагло, и на ней лежал черный лакированный, как гондола, пустой гроб. Тележка миновала горб моста и загрохотала вниз. Бродский помотал головой, как от наваждения, повернул ко мне лицо с широко открытыми глазами и проговорил: «Это еще что бы такое значило?» И сразу спросил, был ли я на «острове мертвых», на кладбище Сан-Микеле.
Ужин оказался на двадцать пять персон, дом оказался палаццо, выходившим сразу на несколько каналов. Мы прошли несколько внутренних дворов с садами и без, в одном стоял «Давид» Микеланджело, возможно, подлинный. Ужин, узнал я уже внутри, давался в честь Бродского, написавшего так замечательно о Венеции. Со мной все были необыкновенно ласковы, не то как с его «давним советским» другом, не то как с его другом-
