Рассказы о полностью

Формула «не плохое с хорошим, а плохое с худшим» и сама по себе, в отрыве от корней – хлесткая, легко усваиваемая, отвечающая наблюдаемой картине мира и потому импонирует большинству: «божественный цинизм». Но действенна она все-таки, только если борьбы плохого с хорошим действительно не существует, закончилась на нас, а для кого не закончилась, те – старые галоши, выморочное племя. И тут был камень преткновения в наших отношениях все последние семь лет, а заочно началось раньше. Он встретил в Лондоне нашего общего друга, стал узнавать, переписывается ли тот со мной и чем я дышу; спросил c подначкой: «Кто у него теперь главный?» Тот тона не поддержал, ответил с ударением: «Серафим Саровский». Разговор происходил через несколько дней после смерти Элвиса Пресли, который когда-то и нас побудоражил, Элвис-пелвис, биг бэм бум, тутти-фрутти. И Иосиф тут же купил большую открытку с его портретом и на ней написал мне, используя две строчки знаменитого элвисовского хита (что-то вроде «рок-н-ролл вразнос, ты лишь гончий пес»), стихи, не то чтобы примерно благочестивые, начинающиеся: «Дорогой Анатолий Генрихович, посмотрите, кто умер!» – про то, как Пресли встречается с Серафимом Саровским и что́ они друг другу говорят. (Официальных «Анатолия Генриховича» и «Иосифа Александровича» мы выдавали один другому с младых лет, исключительно чтобы оттенить эдакой куртуазностью окружающий ее лексикон – особенно солдатский или, наоборот, приподнятый.) Конец открытки был:

Just rockin’ all the while and roll, just rockin’ all the while and roll,

You ain’t nothing but a hound-dog, так что лай, как все!

Элвис говорит Серафиму – ну, я пошёл,

Саледующая сатанция Димитровское шоссе.

(И подпись: «Votre cильно СкуCharlie».) Дмитровское шоссе – улица, на которой я живу: не поручусь, однако, что «а» в «сатанции» вставлено только для ритма и стилизации, а не и с поддразнивающим смыслом. Стишки полушуточные, но с месседжем: вот так! а у вас как? И еще в нескольких случаях тему задевал.

Когда в Нью-Йорке в первый день мы вышли из дому, он сказал: «Сейчас покажу вам кое-что, про что вы только читали», – и по карточке получил деньги из уличного банкомата. Когда пачка долларов поползла из стены, прибавил, ухмыляясь: «Силой молитвы – если объяснять на понятном вам языке». И заговорил. Зачем я крестился? Зачем в церковь пошел? Бог, вера, религия – все это так, но «господи-исусе» зачем хором? И с кем хором-то: кто они мне, тутти-фрутти?

Я отвечал примитивно, как оно и было на самом деле: что, если бы обладал бесконечно бо́льшим, чем мой, умом и величайшей гениальностью и бесконечно бо́льшим сердцем и изобретал бы этим умом и гением и желал бы этим сердцем своего бога, то в самом лучшем случае, в пределе моих мыслей и желаний это оказался бы в аккурат Иисус. И когда оказалось, что именно Он является богом и других, многих, «всех», Он не стал от этого менее моим личным, «собственным».

Но дает ли это что-нибудь поэзии? А точнее, дает ли это мне силу сделать метафизический рывок, тот метафизический прорыв, который поэзия отмечает как новое достижение? Я не знал, что отвечать. Уже после моего отъезда общие друзья попросили его написать послесловие к книжке моих стихов. Первая книжка через 33 года после написания первого стихотворения, и смех и грех! Сто страниц, по одному-два стихотворения за каждый год: по замыслу – для лучшего представительства. Ты двадцатилетний и тут же ты пятидесятилетний, противоестественное соитие. И отцежено-то – пятидесятилетним, sub specie moralitatis… Голос Бродского в послесловии как будто немножко сдавлен. Он написал, что стихи раскачиваются, как маятник, между импульсом поэтическим и импульсом религиозным, тик-так, нервный тик вдохновения и убежденное «так!» веры. Еще он написал, что автор знает этикет разговора с Богом, – это ответ на мое предисловие к его книжке «Остановка в пустыне», написанное в 60-х: я там маханул что-то вроде, что с небесами он ведет себя безукоризненно.