Рассказы о полностью

Мы были серединка на половинку образованы, не имели систематических знаний, всего лишь прошли, по слову Ахматовой, «ликбез». Но так как, по нашему убеждению, равняться нам было не на кого, мы хотели думать, что с нас начат новый счет. Чтобы получить этому доказательство, требовалось только самоутвердиться. Быть признанными сейчас же, любыми способами и, в общем, на любых условиях. Все равно, есть ли для этого достаточные основания уже, или пока только авансы. Или вообще ничего, кроме желания, но которое можно за них выдать. Такой свой настрой и прицел мы объясняли, чтобы не сказать, оправдывали, причиной лишь во вторую очередь личной. В первую же – надличной, а именно: поколением. С этим словом носились, поколение было особенное. Одни говорили: я такой потому, что оно такое. Другие – реже: оно такое потому, что я такой. Принадлежность к поколению словно бы умножала величину каждого. Эту иллюзию тянуло поддерживать: поколение не может быть не право. Быть признанным значило также придавать больше веса и ему в целом. А внутри – разберемся, это уж как-нибудь.

Признание не терпит перерывов. Сэлинджер, уйдя из-под прожекторов, единственный оставался на глазной сетчатке публики еще десятилетие-полтора. Всем остальным, чтобы сохранить имя, необходимо было напоминать о себе. Работавший в Москве итальянский газетчик сказал мне после эмиграции Бродского: «Теперь ему надо зарезать маму, чтобы про него вспомнили». Речь не о том, что он в конкретном случае ошибался, а о том, что он формулировал общее место. Когда напоминать о себе было нечем, оставалось вести себя так, как будто все в порядке, признание никуда не ушло, ты тот самый, что́ значило твое имя тогда, когда оно что-то значило. Человек становился функцией имени, местом, манекеном, позой, позицией, статуей. Выражением лица – обязательным при выходе на публику. Иногда от него было не отделаться уже и перед домашними, и наедине с собой.

Это лицо выражало озабоченность, горечь, знание чего-то, что скрыто от остальных, важность, оптимизм. Отношение к нему остальных требовалось постоянно проверять. Российский человек шел в такое место, где это проще сделать: в Нью-Йорке – в «Русский самовар», там всегда были остальные. Но, оказывается, они не интересовались тем, чье лицо что выражает. Некоторые сами полчаса назад входили сюда такими же. Человек выпивал стопку водки – клюквенной, потом хреновой, потом чистой. Озабоченность, горечь, знание чего-то, что скрыто от остальных, важность, оптимизм сходили с его лица.

Не нравится мне это писать. Не потому что это не так – всё так. Но я люблю «Самовар», а про то, что любишь, не надо писать «умно». Не надо искать логику и делать умозаключения. Ресторан – это обаяние, его создают взятый стиль, обслуживание, пища, интерьер и те, кто в него приходят. Особенно в такой, как «Самовар». Это место притягательное не только из-за хозяйского шарма, шашлыка по-карски и висящих почти вплотную картин, подаренных талантливыми художниками, а из-за всех «гуляющих» в заведении именно сегодня вечером, включая этих самых художников, и актеров бродвейского мюзикла, завернувших после спектакля, и всех, кто бесконтрольно и беспричинно приходит здесь на память.

Потому что да, всё так – но и не так тоже.

Может быть, это главная миссия «Русского самовара»: дать человеку быть самим собой, – но не единственная. Человеку из России, из эмиграции, из бизнеса, который не то процветает, не то идет ко дну, из своего языка и чужого, из Америки, которая никогда не откроет ему себя до конца. Но сто́ящему и знающему, чего он стоит, и чего хочет, и что́ он может предложить, и что́ предлагают ему. Тертому калачу, уже проверившему и подтвердившему цену своего самого крупного таланта – выживать, и имеющему в запасе еще кой-какие таланты, профессиональные и душевные.