Такое впечатление, что признали бы, – если бы мы признали вот то, как здесь написано. Но ведь никогда! «Поколения, как наше, рождаются раз в столетие!» Кто посдержаннее, спускают до пятидесяти лет, это край. Самодовольство уже привычное, необсуждаемое, вторая натура. И на это естественная раздраженная реакция: когда вы с этой провинциальной самоуверенностью площадку-то наконец очистите?
Эмиграция была, казалось, сокрушительная. Самые энергичные, самые яркие, самые живые уезжали. Самые талантливые. Сомнения, понятно, в душу закрадывались: как бы не укатали нашего сивку заграничные крутые горки. «Да я лучше буду дворником в Чикаго, чем членом Союза писателей в Москве». Бац: в Чикаго дворников нет, а в мусорщики попасть можно только по большому блату. И все-таки на ногах удерживались, ориентировались, место находили. Но сразу же: у меня зарплата в год… у меня квартира десять минут от Бродвея… обо мне в «Канзас трибюн» статья была… Предполагалось, что всё, что коммунисты зажимали, давили, сгнаивали, там, высвободившись, расцветет. На то, что в Совке что-то получится, махнули рукой. Русскую культуру отправили на Запад выжить. Как раньше туберкулезных на курорт. Ждали отдачи. И она постоянно поступала. От Бродского. От журнала «Континент», воздвигнутого Максимовым. От парижских и нью-йоркских живописцев. От, как доносилось, балетных. Про все остальное никак нельзя было сказать, что это что-то новое относительно сделанного до отъезда. Или что более качественное. Но те, кто это производил, подавали произведенное тоже как отдачу. Как сделанное вдохнувшими воздух свободы. В масть пришлось и было подхвачено словцо первой, послереволюционной эмиграции: «Мы не в изгнании, мы в послании».
К такому своему положению, чуть ли не миссионерскому, во всяком случае исторически значимому, эта наша не то третья, не то четвертая волна привыкла. Всякое бывало, и среди этого всякого минуты ледяного ужаса, месяцы черной тоски. Надо было выковывать образ места и времени, в которые попал. Натаскивать себя на – если не удавалось выискивать в себе, а по большей части не удавалось – сродство с этим
И вдруг советская власть возьми и крякни, нет советской власти, как будто никогда не было. То, что пришло на смену, оказалось тоже кошмариком, хотя и другого рода, безобразием и свинством, все равно подтверждавшими, что решение уехать было безошибочным, считай, метафизически мудрым. Когда же в России жизнь пошла так ли, сяк ли налаживаться, эмиграция инстинктивно стала обращать внимание на худшее – благо его было вдоволь. На то, про что почти автоматически выговаривалось: какое счастье, что мы уехали. Некто написал торжественно в «Новом русском слове»: я уже собирался было съездить в Москву, посмотреть на все это в натуре, но теперь, после разгона НТВ (или что-то другое случилось, не помню), мой визит откладывается еще минимум на два года… И это не единичный случай, не просто глупота, о которой нечего говорить, а усвоенный подавляющим большинством взгляд свысока.
В том же, представьте себе, «Самоваре» меня ждала бывшая однокурсница. Хозяин сказал ей, что я должен зайти, и она задержалась. Миловидная, ухоженная, что называется, в порядке. Стала расспрашивать. Есть ли успех? Да скорее нет. Деньги? Этого определенно нет. Квартира? Та же, что всегда, стандартная трехкомнатная. Машина? «Нива». А как здоровье? Как у всех… Интервью уложилось меньше чем в минуту, и пока шло, она меня внимательно осматривала, плащ, башмаки, физиономию. И, в общем, осталась довольна. Ну, я пошла. «В общем, ничего такого?» Это она сказала уже в дверях. Я ответил: совершенно ничего такого. А ждала, хозяин сказал, полчаса. Вероятнее всего, чтобы убедиться, что не прогадала, эмигрировав. А то услышала бы, что я там нарасхват, за каждую книжку получаю по сто косых, да еще на ТВ гривенник в месяц, да живу в особнячке на бульварах, не считая хоро́м на Николиной, ну и езжу на лимо с шофером в фуражке, и сказала бы, вернувшись домой, мужу: да, промахнулись мы с тобой, вот уж точно. Найман – гляди как…
