Терапия, предлагаемая в этом продолговатом зале на 52-й улице между 8-й авеню и Бродвеем, две ступеньки вниз, с элегантной cigar-room наверху, является не лечебной, а освобождающей, очистительной. Такой, в которой нуждается любое чем угодно связанное сообщество людей – и все общество в целом. Никаких показаний для лечения не имеется, лечиться нечему – в том плане, как мы говорим об этом применительно к условиям земного существования вообще. О, конечно, мир – падший, человечество – больно́, но не больше, чем в тот первый день, когда его изгнали из рая. Поколение, исчерпанное или не исчерпанное, с самого начала заявило о себе как о полноценном, здоровом, одаренном, творческом, продуктивном и таковым и оказалось. Почти все пошло ему на пользу, включая даже его относительное невежество, которое обеспечивало больший маневр для самостоятельности. Это оно открыто насмеялось над картонной речью и фанерной демагогией, которые режим выдавал за язык и поэзию. Оно назвало – пусть чаще обиняками, но иногда и впрямую – официальную идеологию человеконенавистнической. И, наконец, оно объявило 10-е годы, равно как и 20—30-е в той их части, которая продолжала сохранять жизнь, предшествующими своим, 60-м, – переступив через 40—50-е.
Поколение и время – функции друг друга. Надо было очередному проценту населения стать юношами, а Сталину умереть, чтобы эти юноши предстали поколением нового срока и срок – временем нового поколения. Чтобы «Женщина в кресле» Пикассо и малевичевские «Квадраты», «Послеполуденный отдых фавна», «Леди Макбет Мценского уезда» и «Тейк-зе-Эй-трейн», «Дар» и «Деревушка» превратились в предметы насущного разглядыванья, слушанья, чтенья – и горячих толковищ. Чтобы строчка «мне на плечи кидается век-волкодав» повторялась не только ценителями стихов, но людьми никак не литературными. Чтобы «Фиеста» – точнее даже, первая часть ее – сделалась книгой цитат и ссылок, почти сакральных. Чтобы все это не только было по достоинству оценено, но и стало модой. Тем самым знаком, который история признает логотипом поколения и времени.
Если уж говорить об их особенности, то это как раз довольно уникальное усвоение вести и энергии, посланных поколением и временем дедов. Через добрую четверть века их созидательный заряд догнал и прибавился к тому, что достался внукам от рождения. Возникший в итоге потенциал тратился на творчество – самоотверженно и безоглядно. Но вместиться в рамки достижений, воплощающихся только в русле творчества, весь не мог и искал выхода также на стороне. «Самовар», на этот раз уже в качестве клуба, оказался тут как нельзя более кстати.
Поколение, околение. Так и буду до конца дней раскачиваться на качелях: обожаю – видеть не могу. Вроде «малой родины», которую ты любить – обязан! От любви к большой еще можно отвертеться: идиосинкразия, мол, на большевистскую пропаганду. А кто с малой не сошелся – совсем плох. «В Петербурге жить – словно спать в гробу». «Ленинград – такой крупный населенный пункт». Это до какого же, как говорили в доброе советское время, надо дойти цинизма. Вот этого, Осип Эмильевич, мы, петербуржцы, вам не забудем, мы, ленинградцы, вам, Анна Андреевна, не простим. Довлатов рассказывал, как, когда сидел на гауптвахте, у них политчас проводился, и полковник умиленно к солдатику из крестьян обратился: «Расскажи нам про свою деревню, про околицу, про луга-просторы», – а тот спокойно, без вызова: «Да я б ее своими руками сожо́г, злобы́ не хватает». Так и с поколением: прекрасное у нас поколение, луга-просторы, но ведь иногда и сожечь охота.
Как написал в письме другу Пастернак: я понимаю, правы вы, прав (перечисляет) такой-то, такой-то, такой-то – но с каким удовольствием я бы всех вас повесил! Короче: за что можно это самое наше замечательное поколение действительно не любить? Не как в пору гласности и перестройки: вы, шестидесятники, все места похватали, а нам тоже хоцца. Но, так сказать, объективно… А очень просто: за фальшь. Не бо́льшую, чем у иных-прочих, в тысячу раз меньшую, чем у той же советской власти, да и нынешней. В общем, вровень со среднечеловеческой. Но фальшь, хоть ее щепотка, хоть крупинка, она – как щепотка, как крупинка табака: обязательно отзовется чьим-то рявкающим чихом. Если бы мы сказали: подведем итоги. Успехи наши по линии электроники, атомного дела и какого-нибудь там ракетостроения – пусть будет на четверочку. По искусству, на круг – трояк. Честно: балеруны, музыканты, художники, кинишко, театр – здорово, талантливо, шикарно, но не Карузо. По литературе – сами ставьте. Как говорили в школе – по литературе и русскому письменному. Историков, философов – не особо заметно. То есть по сравнению с вот этим предшествующим и вот тем последующим, может, и получше. Но по сравнению с пушкинским и серебряновеким – швах. В целом неплохо, признайте.
