Долго дрались они в порту. Но полицейские были вооружены, и рабочим пришлось отступить. Кикуви ударили прикладом в грудь. Он упал и едва не был растоптан толпой.
Два дня проходил Кикуви после этого по улицам Момбасы, ночуя на тротуарах.
Вамуке слушал, затаив дыхание.
Потом Кикуви рассказал, как он случайно встретил белого миссионера, который привел его в большой дом, где жило много негров, было много еды и почти не заставляли работать. Здесь жилось неплохо, и если бы с утра до вечера не приходилось слушать проповеди старого миссионера, было бы совсем хорошо. Но потом Кикуви нашли мзунгу. Старый миссионер очень рассердился, узнав, что Кикуви — беглый рабочий. Мзунгу отвезли его в Найроби, где Кикуви предстал перед судьей.
Судья был добрый старичок. Он ласково спросил, хочет ли он, Кикуви, работать у мистера Гадсби. Конечно, Кикуви ответил «нет». Тогда судья сказал, что Кикуви свободный человек, закон на его стороне и он может идти, куда ему угодно. Но тут вмешался мистер Лоу, вербовщик рабочей силы. Он показал судье толстую книгу, в которой когда-то Кикуви поставил маленький кривой крестик. Мистер Лоу сказал судье, что Кикуви обязался работать три года, но нарушил соглашение и убежал, чем причинил мистеру Гадсби большие убытки. Если Кикуви не хочет возвращаться на работу, он должен заплатить мистеру Гадсби убытки, которые тот понес, ибо его поля не будут полностью убраны. Он сказал, что Кикуви должен или работать три года, как он обязался, или заплатить мистеру Гадсби сто восточноафриканских фунтов.
Кикуви не все понял, что говорилось на суде, так как плохо понимал по-английски. Но в конце судья объявил ему, что он может идти куда угодно, если заплатит мистеру Гадсби требуемую сумму. Кикуви не мог уплатить сто фунтов, так как все его имущество состояло из старых штанов, и поэтому он был возвращен мистером Лоу на каменоломни.
Вамуке снова и снова расспрашивал Кикуви о больших краалях мзунгу, о Великой Соленой Воде, об огромных лодках и о многом другом, что поразило его воображение. Заснули они лишь под утро.
На другой день вечером в шалаш Вамуке и Кикуви незаметно проскользнули два человека. Люди сидели в полной темноте. Кикуви полушопотом снова рассказывал о своих странствиях. Слушали внимательно, не перебивая. Когда Кикуви кончил, Фатаки, бывший солдат-фронтовик, спросил:
— Ты не знал тех двух парней-свахили, которые просили вас не грузить пароходы для Малайи?
— Нет.
— Жалко. Я думал, ты знаешь что-нибудь об их организации. Не сами же от себя просили они вас бросить работу!
Кикуви не знал, об этом.
— Мзунгу надо выбросить из нашей страны. — Солдат засопел в темноте. — Вчера приходил ко мне один рабочий с соседней плантации, вместе воевали в Ливии, и говорил, что они там, у себя, готовятся занять землю, захваченную у них, а плантатора — в шею. Надо нам к ним присоединиться.
Все зашептались, обсуждая предложение Фатаки. Никто не возражал, что нужно выступать вместе, не знали лишь, с чего начать. Потом решили, что каждый из них осторожно поговорит с рабочими. Нужно подготовить всех к дружному выступлению. Аруми — негр лет тридцати, недавно присланный на каменоломню за драку с надсмотрщиком на плантации — обещал держать связь с неграми, работающими у мзунгу.
Каждый вечер эти четверо, иногда приглашая надежных людей, собирались, обсуждали план действий, делились своими впечатлениями от бесед с рабочими. Аруми рассказывал о том, что происходит на соседних плантациях.
Так шли дни. На каменоломне внешне все было попрежне му. Но людьми, согнанными сюда, постепенно овладевала решимость изменить свое положение, изменить жизнь.
Однажды, месяца три спустя после того, как возвратили Кикуви, Вамуке увидел спасенного им Гарриса. Белый был уже совсем здоров и задумчиво ехал верхом по дороге. Рядом не было надсмотрщика, и Вамуке подошел к всаднику, вытирая с лица пот и пыль.
— Бвана… — тихо сказал Вамуке.
Гаррис рассеянно взглянул на Вамуке и не узнал его. Он не отличал негров друг от друга, все они казались ему на одно лицо.
Вамуке, сбиваясь и путаясь, долго объяснял Гаррису обстоятельства его спасения. Наконец Гаррис понял.
— Бвана Гаррис проси бвана Гадсби отпусти моя домой, Вамуке много не хотел таскай больше камень, — сказал Вамуке, глядя в землю.
Гаррису стало жаль негра. Но он подумал, что Уотсон — его начальник — вряд ли будет доволен, если он, Гаррис, расскажет Гадсби эту историю. Он вздохнул, покопался в бумажнике и протянул Вамуке фунтовую бумажку. Негр отрицательно затряс головой и умоляюще повторил:
— Бвана Гаррис, проси бвана Гадсби отпусти моя домой.
В это время из-за поворота дороги, вздымая клубы пыли,
вылетела группа всадников, и Гаррис, не желая, чтобы Уотсон видел его разговаривающим с Вамуке, хлестнул коня и поскакал в гору, не ответив негру.
Вамуке со злобой посмотрел вслед удаляющемуся всаднику, презирая себя в эту минуту. Разве не он, Вамуке, обещал товарищам выступить вместе с ними против белых? Почему же он заботится только о себе? Вамуке осторожно огляделся. Нет, никто ничего не видел.
