Гришу в Харькове погнали с должности следака за излишнюю суровость – переусердствовал. Шея у него бычья. Глаза маленькие и хитрые. Мастер спорта по гиревому, борец. Он уезжал в Германию на постоянку и вез семью – красивую тихую жену, двух мелких дочек.
– Чем планируешь заниматься? – я спросил.
– В мусарню, куда ж еще? – он ухмыльнулся.
– Так язык нужен. Без него не возьмут.
– Им же хуже. Пойду в бандиты.
Ехал акробат. По контракту в мюнхенский «дю Солей». Невысокий, коренастый, с раскачанными, как у культуриста, бицепсами.
– Серега, а трудно сальто двойное делать?
– Вообще не трудно, – он отвечал. – Не гляди, что я разожрался, это минус по эстетике. Для трюков вес мне без разницы, приеду – похудею. А сальто реально хуйня. Мастерство – это под столом сальто крутить с кортов!
– Сможешь?
– А то!
Потом спрашивали меня:
– А тебе на хер твоя опера сдалась? – шутили: – Шел бы в эстраду. Вон Киркоров поет – и ничего…
За час до украинской таможни водила (сменивший вдруг лицо и голос – да просто сменщик) равнодушно предупредил:
– Скоро погранцы, ну, сами понимаете… Мне, вообще-то, по цимбалам. Ваше время, решайте сами, ждем в общей очереди или все по десять марок…
«Кожаный» хоть и лыка не вязал с Житомира, подхватил на весь салон пьяно и плачуще:
– Надо, надо скидываться! Или простоим полдня! – но сам деньги зажал.
Остальные (и я с ними) скинулись по десять пап-карл с носа.
Коллективная мзда не помогла. Автобус выстоял четыре часа. Мы с вещами поплелись через таможенный терминал – продуваемый ангар с длинными столами, кабинками.
Задастая таможенница копошилась в вещах, словно в кишках. Так грифы умело и неспешно обихаживают падаль. Мою черную сумку даже не открыла, у чудика подняла со дна гигантский шмат сала – килограмм на пять. Оказывается, у него была третья ходка через границу и немецкий вид на жительство. Вот тебе и чудик!
– Это что же у вас в Дойчланде, – спросила высокомерно и насмешливо, – сала немецкого не хватает?
– Вот представьте себе, такого замечательного, как на нашей с вами родине, нет! – произнес тот холопским тоном.
Циркач не к месту ляпнул, бухая на стол огромный свой чемодан:
– Да что вы у меня найти рассчитываете?! Золото-наркотики? – и поплатился.
Таможенница, хоть и стояла спиной, будто улыбнулась всем своим служебным задом:
– Вот теперь до костей посмотрю! – и так его перерыла, что он четверть часа ошарашенно запаковывал погром – трико в блестках, какой-то реквизит, а после в закрытой кабинке еще предъявлял на досмотр марки.
Зато «кожаного» никто и не смотрел, он спокойно блевал в обочину за терминалом. Паспорт у алкаша оказался немецкий – господский.
– Ты чего такой веселый? – хмуро спросила таможенница мента Гришу.
– А на ПМЖ еду!
Надменные поляки в вещах не копались, поинтересовались разве про алкоголь, сигареты и, поверив всем на слово, шлепнули свои транзитные печати.
И будто закрылась невидимая дверь, повернулся ключ. Началась чужбина. Бабы в автобусе недовольно пыхтели, что водила на самом деле ничего не передавал таможенникам, а присвоил деньги себе. Скорее всего, так и было. Я меланхолично тупил в окошко, и невыразимая мысль-пиявка тянула кровь из души. Куда еду? Зачем? Устроил себе ссылку на три месяца.
Хоть и знал, почему поехал, – не просто так же сидел с Владом, Пашкой и Максом на прокуренной кухне. Еще было лето. Влад степенно рассуждал:
– Тут все варианты предсказуемы. Разве жениться осталось и нищеты наплодить. Ну закончишь ты свою режиссуру, а дальше что? Там какой-никакой шанс для новой жизни. Не понравится – вернешься. Ничего же не теряешь.
– Да лажа какая-то, – я заранее огорчался. – Что я успею за три месяца? Только деньги просрать.
– Главное, немку хоть одну, а выеби. Лучше двух! И одновременно! – улыбался Пашка. – Расскажешь потом, как они…
– Расскажу, – я тоже улыбался.
– По слухам, страшные они, как моя босая жизнь, – говорил Макс.
А жил он в коммуналке в одной комнате с алкоголиком-
отцом и парализованной бабкой и знал про «босую жизнь» все.
Опостылели контратеноры, и не читалась книга – взял по приколу «Щит и меч», чтобы чувствовать себя разведчиком. В телевизоре мелькал киношный Ганновер, Янковский – Мюнхгаузен, Броневой – бургомистр. Я заставил себя улыбнуться – ну надо же, скоро воочию увижу город-оригинал. Поселюсь у Кофманов. Потом, глядишь, присмотрю и какую-нибудь временную Марту – чем черт не шутит.
Мент нашептывал циркачу:
– А он мне такой: «Ой, Гриша, ты ж меня убьешь!» И как заплачет, прикинь?! Я ему чисто символически сделал бумц! – шлепнул кулаком в ладонь. – А у него сосуд какой-то в черепе лопнул…
В Польше дорога пошла мягче. Вместо зимы накрапывала осень. Мелькали поля. Вроде черные, голые, да по иному убранные – не наши, с пробором не в ту сторону, поля. Чу́дные скирды сена, как пивные бочки. Коровы, хоть рыжие, но как-то по-другому рыжие. Мы ехали сквозь табакерочные города. Топорщила кресты чужая метафизика – костелы. Неоновой латиницей горели вывески. Неслись навстречу заляпанные грязью немецкие фуры. От ощущения потусторонности и загробности захватывало дух.
