Мы плелись, добивая чекушку «егермейстера», которую Леха виртуозно умыкнул на заправке. В воздухе висела паршивая ледяная взвесь. Пели для сугрева: – Тихо иду в терморубахе по полю!.. И журавли словно кресты колоколен!..
– Крут неимоверно! – говорил, вышагивая, Леха. – Только приехал – и в первый же день бабу себе нашел! Очень даже симпатичная.
– Она же замужем!
– Ну и че? Ты разве не заметил, как она на тебя смотрела?!
– Как?
– С вос-тор-гом! Позвони ей завтра, точно прискачет.
– Да зачем она мне, братан. Сам посуди. Вот позвоню Владу, Пашке и Максиму: «Я выебал чешку». А они мне: «Ну, выеби еще кроссовки».
Квартира афонского послушника оказалась мансардой и чудесным православным притоном – нищий бедлам с иконами по стенам. Без постоянного жильца да с открытыми окнами мансарда за последний месяц выстудилась, как сарай. Допотопной конструкции батареи включались какой-то оглушительной кнопкой, крепившейся прямо к трубе отопления. Кнопка при нажатии грохотала железом на весь дом, но тепла не запускала. Леха отступился, когда нам истерично постучали снизу.
Зажгли на кухне плиту, все четыре конфорки, поставили чайник, макароны и просто кастрюли с водой – еда и отопление. В холодильнике были кетчуп и маргарин. Я достал гостинцы Кофманам, две банки с красной икрой, конфеты «Ассорти». И неожиданно для самого себя – бутылку «Московской» и сигареты, которые сунула мне на передержку да позабыла баба из автобуса!
Намечался настоящий пир. У послушника обнаружился архаичный электроклавесин с квакающим звуком. Мы тотчас, не разуваясь, сели записывать прям на кухне «Цыганский альбом» – экспромтом на кассету, где раньше сквернословил «Ленинград».
Я громово и пьяно шлепал по клавишам, выводил надрывной нотой:
– Научил, научил бог цыгана говорить!..
Леха выводил вторым голосом:
– И Борхеса читать!.. И Борхеса читать!..
– Пой, цыган!.. Пляши, цыган!..
Вдвоем:
– Еб же его мать!..
В двери позвонили. Как выяснилось, старуха – соседка этажом ниже – на всякий случай вызвала полицию. Наутро мы с ней столкнулись на лестнице. Щуплая кляузница посторонилась и приветливо улыбнулась.
Я спал одетым, кутался в ковер, но к утру все равно отсырел. Когда осторожно потрогал похмельные связки, они показались мне окоченевшими и прокуренными, без фальцета.
Обещанные Лехой баянист и скрипач, в общем-то, понравились: все ж земляки. Зарабатывали они профессионально улицей.
Если бы я выбирал лицо для рекламного буклета по установке окон – «К вам приедут наши лучшие специалисты», – точно взял бы баяниста Ваню. Худощавый, улыбчивый, с длинными, как у Горлума, ловкими пальцами, он держался поначалу настороженно – чтобы ненароком не сболтнуть лишнего, коммерчески полезного. Мало ли, вдруг я приехал калымить пением и займу место в каком-то хлебном переходе. Когда же он окончательно разобрался, что я ему не конкурент, потеплел и разговорился:
– Не консерва, а академия музыки… Нормальный уровень, не хуже Киева… Язык точно не нужен, вроде с третьего семестра… Не знаю, когда экзамены у вокалистов, в начале декабря, но, может, и позже… Ты, главное, покажи профессию, а теория тут лажовая. Собеседование, чтение с листа…
Я не стал откровенничать, что, несмотря на учебу, так и остался профаном – даже запись в басовом ключе была для меня технической проблемой. Что поделать – нотная дислексия, все учил на слух…
Но как же этот уличный Ваня виртуозно шпарил на баяне Пахельбеля, Баха и Вивальди! Как сыпал пальцами! «Времена года – Зима» коронный номер, скоростное ту-ру-ру-ру, поземка эта, ветер. Еще «Полет шмеля» играл – немцы ему щедро кидали. Он дополнительно приторговывал собственными CD – лежали стопкой рядом.
– Сколько в месяц получается?
– Да чистыми тыщи три-четыре…
В какую сторону он привирает, уменьшает или увеличивает свои доходы, было непонятно. Себе на уме человек.
Скрипач Володя, долговязый, бритоголовый, в бомбере, грубых ботинках, носил старомодного образца очки в стальной оправе и походил на скина-книгочея.
– Вот, Леха, ты помолчи, а я сам спрошу. – И уже обращался ко мне: – Скажи, Пикассо ведь полная хуета? Ну, хуета же? Наебалово!
– Да он и сам про это говорил, Пикассо.
Нож у него тоже имелся, только складной:
– «Колд стил», американец. Я «баки» в принципе тоже респектую, но сталька там четыреста двадцатая, как по мне – простенькая очень.
– Им гвозди можно настрогать, – отвечал я недовольно.
– А знаешь, откуда это пошло, про гвозди? На старых коробках «баковских» была картинка, как нож типа перерубает гвоздь…
На машине-фургоне он колесил по заработкам. В основном играл, но иногда и подрабатывал на стройках, копил на квартиру в Испании:
– Там, в принципе, можно и за сорок тысяч нормальную хату взять. Страна бедная. Но зато теплая.
– И много собрал уже?
– Половину. Что ни заработаю, так за зиму и проебу. Но щас все равно поеду в Малагу, я местную погоду не выношу.
Сидел, сложив перед собой некрасивые кисти – грубые, как у гопника, с толстыми, неповоротливыми на вид пальцами.
