Немного успокоившись, она опять позвонила в госпиталь. Ответила «сочувствующая». Очевидно, после одиннадцати дежурить на телефоне осталась она одна, и Алена хотя бы не замирала теперь каждый раз, набирая вновь и вновь телефон госпиталя. Когда пробило двенадцать, в ответ из трубки раздалось прежнее: «Он все еще в операционной», Алена по-настоящему запаниковала. Операция, по ее подсчетам, длилась уже больше шести часов! Разве такое бывает? Наверное, что-то случилось, а телефонистка просто не в курсе, сведения не поступили. А может, просто не хочет говорить правду, надеясь, что Алена угомонится и перестанет звонить. Наконец, в час ночи, когда уже казалось, что дальнейшее ожидание невозможно, Алена услышала радостное: «Операция закончена! Все в порядке! Я вас сейчас соединю с медсестрой в реанимации».
– Я его сестра, – выдавила из себя Алена в ответ на очередной вопрос, кем она приходится Смирнову.
– Вы знаете, врач как раз сейчас разговаривает с его женой и все объясняет. Он очень устал. Вы позвоните, пожалуйста, жене, и она вам все расскажет. Вас же это не затруднит?
– Нет, конечно. Спасибо большое.
Алена повесила трубку.
«Так, все. Что еще можно сделать? Ничего. Все нормально. Жена уже знает, как прошла операция, что у Саши, как он. А я? Когда же я узнаю хоть что-то? Кончай истерику, – приказала она сама себе. – Главное, Саша жив, а уж завтра я придумаю что-нибудь и все узнаю».
Алена прилегла в гостиной. Но как ни убеждала себя, что ей нужны силы и надо попытаться заснуть, сон не шел. Да было бы странно, если бы пришел. О бессоннице она знала уже давно и не понаслышке. А сейчас – то ли от пережитых волнений, то ли от выкуренных сигарет, а скорее, и от того, и от другого – сердце не стучало, а колотилось, отдаваясь в висках. Почему-то подумала о Сашином сердце во время операции: вот оно – живое, дышащее, а над ним колдует хирург, трогает его руками, надрезает скальпелем. Неужели режут само сердце? Как же это может быть? И что будет с Сашей после этого? Сегодня она начиталась статей об операциях на сердце. Пишут, если операция прошла успешно, то потом человек живет, как писали раньше в сказках, долго и счастливо. Но будет ли это сердце прежнего Саши? То, которое любило ее? Сохранится ли в нем любовь к ней, Алене? А вдруг нет?
В который раз за сегодняшний вечер она оборвала себя: «Саша сейчас там, может быть, борется за жизнь, а ты о чем думаешь! Все о себе! Как тебе не стыдно!» Но стыдно не было, был только страх. Прежде всего, конечно, за Сашу. Но и за себя – как же ей жить без него? Когда она сможет его увидеть? Удастся ли попасть в больницу? Допустим, сможет. А потом? Сколько времени он будет вынужден сидеть дома? Раньше такие больные очень долго оставались в постели. Сейчас, конечно, другие времена. Через два-три месяца, если все идет хорошо, люди уже выходят на работу. Но разве она выдержит: не видеть его столько времени?
Алена почувствовала внезапно возникшую боль, как будто чуть ниже затылка, на границе головы и шеи, чья-то невидимая рука начала ввинчивать что-то острое.
«Так, не хватало еще завтра мигрени. Нет, я должна заснуть, иначе встану развалиной. Этого нельзя допустить. Сколько уже? Четыре! Ну, ничего, завтра суббота, на работу не надо, проснусь позже».
Алена пошла на кухню, нашла таблетку от головной боли, подумала и добавила снотворное, выпила и вернулась в гостиную.
После больницы Сашу отправили в специальную клинику для сердечных больных. Здание клиники, где проходил реабилитацию Саша, и то, где оно находилось, поразили Алену. Огромное, почерневшее от времени, оно напоминало средневековый замок, каких немало сохранилось во Франции. И находилась эта клиника высоко в горах, похожих на швейцарские Альпы. Алене приходилось слышать о санаториях для легочных больных, расположенных в высокогорных районах, но почему так высоко, да еще в таком мрачном здании, решили разместить клинику для сердечников – было совершенно непонятно.
Каждый раз, прежде чем ехать навещать Сашу, она звонила и спрашивала, будет ли ему это приятно. И каждый раз слышала одно и то же. «Конечно, приезжай, буду рад». Первое время это ее успокаивало, но вскоре такой ответ перестал удовлетворять. А нужно ли ему видеть ее? Любит ли он ее по-прежнему? Но она боялась задавать эти вопросы. Человек еще только оправляется после такой серьезной операции, а тут она со своими эмоциями. Должна быть счастлива – любимый жив, она видит его – все остальное не имеет значения. Но в душе поселился страх, и порой казалось: она и не спрашивает ни о чем Сашу, боясь услышать то, о чем уже догадывается.
Они разговаривали, гуляли в маленьком садике, засаженном чахлым кустарником. Саша чувствовал себя все лучше. И оставался все таким же молчаливым и сдержанным. От него просто веяло холодом безразличия. Когда, уезжая, Алена целовала его в щеку, ей казалось, что она целует совершенно постороннего мужчину. Даже запах был чужой, не Сашин.