Сколько сейчас? Уже одиннадцать. Можно еще раз позвонить в госпиталь. Двух женщин, отвечавших на звонки, она определила для себя так: «осуждающая» и «сочувствующая». «Осуждающая» не просто спрашивала, приходится ли она оперируемому родственницей, а просила уточнить, кем именно. Алена, очень не любившая врать, терялась, лепетала что-то не очень убедительное – и голос, сразу же становившийся суровым, отказывался давать информацию. Вскоре, услышав этот голос, Алена просто вешала трубку. «Сочувствующая» видимо, по тому, как Алена неубедительно пролепетала, что она «сестра» Смирнова, сразу поняла, в чем дело, и уже больше не расспрашивала. Наоборот, прониклась сочувствием и несколько раз повторила: «Звоните хоть каждые десять минут».
Алене вдруг мучительно захотелось поговорить с кем-то из своих подруг. Рассказать о Сашиной операции, об этом диком звонке, поплакаться в жилетку. Да просто прервать этот ставший невыносимым – он длился уже два часа – поединок с телефоном. Кому же удобно позвонить так поздно? Марине? Нет, не ей. Она всегда была настроена против Саши. Пожалуй, Татьяне. Тем более, ее муж, Володя, перенес нечто подобное. Можно будет узнать подробности об операции, о последствиях. К тому же Татьяна сама врач и даже, вроде бы, кардиолог.
Татьяна, слава богу, не спала. Но разговор с ней не принес облегчения. Подруга успокоила ее насчет операции – они сейчас стали рядовым явлением – и Алена может практически не сомневаться в благополучном исходе. Тем более, что платная больница, где находится Саша, славится своим кардиологическим центром и блестящими хирургами. Только Алена немного расслабилась, как вдруг услышала: «Но я должна тебя предупредить: ваши отношения скоро закончатся».
– Как! Ты же сказала, что через пару недель он будет в порядке! – такое продолжение разговора повергло Алену в смятение.
– Физически человек восстанавливается довольно быстро, мой Володя через месяц уже выглядел так, будто ничего и не было, – подтвердила Татьяна. – Но вот психологически он так и не отошел от того, что с ним случилось. Ты же сама видишь, как он изменился. Раньше был жизнелюб, весельчак, говорун. Да и выпить любил… Чего уж там, ты же знаешь. А после этого… Будто подменили… Первое время только и прислушивался к себе. Говорили мы исключительно на темы диет, режима…
– И что, ты разве его разлюбила? Насколько я могу судить, нисколько. Носишься со своим Володечкой как с писаной торбой. Ты слышишь меня?
Татьяна, конечно, слышала, но последние слова Алены ее немного задели. Она подумала: не только ее подруг удивляет, насколько в последние годы она изменилась. Полностью замкнулась на Володе, забросила всех, общается в основном по телефону. Но разве объяснишь, почему это произошло? Она и раньше очень любила мужа, а уже после того, что с ним случилось…
Татьяна прекрасно помнила свой первый визит к мужу. Его удалось устроить в дорогую женевскую клинику, специализировавшуюся на сердечных заболеваниях. Володя был еще в реанимации. Ее поразило, как просто оказалось пройти к нему. В Москве, в больнице, где она работала, к реанимации никого из посторонних на пушечный выстрел не подпускали. А в Женеве – пожалуйста, приходи хоть сразу после операции. Только руки вымой и жидкостью специальной продезинфицируй – и иди. Да и то никто не проверяет, сделал ты это или нет. Даже халат не дают, хоть в верхней одежде заходи. Наверное, если коллегам из московской больницы рассказать, не поверят.
Так вот, когда она вошла к нему в палату, первое, что увидела – ноги. Большая часть кровати была закрыта ширмой, и остались видны только желтые худющие ноги. Точно, как у Христа на картине Гольбейна «Мертвый Христос». Страшная картина. Они как раз незадолго до того с Володей в Базель ездили, она там в музее выставлена. Татьяна потом где-то прочитала, что это полотно так потрясло Достоевского, что он застыл перед ним в оцепенении и провел так минут двадцать. Но, видимо, образ, навеянный фигурой мертвого Христа, долго не отпускал писателя. Не случайно картина Гольбейна упоминается в «Идиоте». Увидев репродукцию на стене в комнате у Рогожина, Мышкин заявил: глядя на эту картину, можно потерять веру. Для меня ясно, почему он так сказал – от всей фигуры так и веет смертным оцепенением.