Не терплю подобного максимализма. Тошнит ее, видите ли, от такой прозы. А как же тысячи людей, которые раскупают книги этих писателей и находят их гениальными? Да, то, что они пишут, необычно. Никто до них так не писал – это факт. Но это смело, ярко, оригинально. Взять тот же «День опричника» Сорокина, это потрясающая книга, провидческая. Пытался все это объяснить Вере, но куда там… Если ее послушать, то выходит, что подобную литературу читают и хвалят два типа людей. Одни – снобы, которые превозносят любую ерунду, лишь бы это отличалось от того, что понятно и нравится большинству. Вторая категория – это те, у кого нет своего мнения. Они будут читать и хвалить то, что пропагандирует та же снобистская литературная критика. Я с ней не согласен, но разве ее переубедишь? Да и потом, не хватало еще конфликтов на литературной почве.
Гром грянул неожиданно. Когда вчера я пришел домой, сразу понял: что-то не так. Надя меня встретила, поджав губы. Пока ужинали, избегала на меня смотреть и едва отвечала на мои вопросы. А после ужина говорит, как бы между прочим: звонила, мол, ей Света и сообщила, что видела меня на днях в «Пушкине». И не одного, а в компании какой-то женщины, с которой я, якобы, вел себя более чем любезно. Я ответил, что женщина эта – журналистка, она собирает материал для статьи об издательском бизнесе, и встреча у нас была чисто деловая.
Но Надю уже понесло. Сказала, что ей все это надоело. Надоело, что я прихожу поздно, целыми днями не бываю дома, обедать не прихожу, на работе, когда она туда звонит, меня нет, и прочее, и прочее. А под конец заявила, что в таком случае она предпочитает вообще жить одна, чем дожидаться меня все время, не зная, где я и что я. И говорила она все это довольно спокойно. Я просто ушам своим не верил – вот то, чего я так дожидался, но на что даже и не смел надеяться. Она сама преподносит мне на блюдечке решение всех проблем. Я настолько обрадовался, что чуть было не выдал своей радости. Но вовремя спохватился.
Мы посидели, еще поговорили. Я сказал, что мы уже давно живем как попутчики. Нас мало что связывает. Разве только эта квартира. Добавил, что, безусловно, оставляю все ей и буду давать столько же денег на жизнь, как и раньше. Надя все это спокойно выслушала и вроде бы со всем согласилась.
Разошлись мы по своим комнатам. Вдруг примерно через час Надя приходит ко мне и спрашивает: «Скажи, а ты действительно просто хочешь жить один, как сказал, или же у тебя все-таки кто-то есть?» Не знаю, может быть, надо было соврать. Но мне так надоело врать все эти месяцы, что я вдруг возьми и брякни: «Да, есть». И вот тут-то все и началось. Будто плотину прорвало. Слезы, крики, обвинения, угрозы. А потом ей, естественно, плохо стало. В общем, еле-еле удалось ее успокоить и спать уложить. Не знаю, спала она или нет. Я так, разумеется, глаз сомкнуть не смог. Еще семи не было, когда Надя ко мне опять зашла. Я, видимо, так нервно на кровати дернулся, что она усмехнулась и говорит: «Не волнуйся, истерик больше не будет. Я все обдумала. Раз так все сложилось, не буду я тебя удерживать. Иди на все четыре стороны». Но утром за завтраком ей опять нехорошо стало. Настолько, что пришлось врача вызвать. Врач сказал, что давление очень высокое, выписал лекарство и посоветовал из Москвы уехать, из этой духоты, на природу, на воздух, хотя бы на недельку.
Сидим уже вторую неделю на даче. Не мог же я ее в таком состоянии одну оставить. Правда, на днях к нам ее сестра приехала, узнала, что Наде плохо. Но она не могла остаться, работает. Подозреваю, что просто не захотела. Надя ей все рассказала. И сестрица, проведя полдня, заполненных ее бесконечными охами и ахами, удалилась. Вере звоню каждый день. Она настроена довольно скептически. Считает, что это не конец проблем, а только начало. Пытаюсь ее разубедить и успокоить. Я все-таки свою жену лучше знаю. Раз она сказала, что отпускает, значит отпустит. Она же разумная женщина.
Я и подозревать не мог, на что способна эта разумная женщина. Когда мы вернулись в Москву, я взял сумку только с самыми необходимыми вещами и поехал к Вере. Она к этому времени перебралась на свою дачу, так как в их московской квартире остался муж. Оказывается, когда я еще с женой на даче сидел, она мужу позвонила и во всем ему призналась. Он, естественно, в Москву примчался выяснять отношения. Вера не стала мне подробности рассказывать, но, судя по тому, в каком я ее состоянии застал, объяснение тоже не из легких было.