В общем, встретились мы с ней. Вроде бы, вот наконец мы вместе. А на самом деле каждый сам по себе, со своими мрачными мыслями. Казалось, произошло то, о чем так мечтали, а радости – никакой. К тому же у Веры на даче я никогда не бывал. Все там для меня непривычное. Это была наша первая ночь вместе, если не считать тех двух в Италии, но мы лежали в кровати, как чужие, и впервые мне не хотелось к ней прижаться, обнять ее, хотя я и чувствовал, как ей плохо. Я всю ночь не спал, да и она тоже. Правда, ближе к утру она заснула, потом сказала, что снотворное выпила. В этом мы с ней отличаемся. Я никогда в жизни никакой гадости не пил, а она чуть что – лекарство принимает.
Встали оба разбитые. Было воскресенье, погода прекрасная, но мы даже гулять не ходили. Вера хоть смогла поработать, ей какую-то статью надо было сдавать вскоре, а я весь день провалялся на диване.
Следующую ночь я опять не спал. С утра обоим надо было на работу. Вечером, с работы, я позвонил жене и предупредил, что заеду сейчас домой забрать кое-какие вещи. Она вроде разговаривала со мной нормальным голосом. Но когда, приехав, я открыл дверь квартиры, сразу понял: что-то случилось. Полная темнота. Ни звука. И запах газа.
Жена в своей спальне, лежит на кровати, без сознания, едва дышит. А ее комната как раз ближе всего к кухне. Описывать, что я испытал, не хочется. Приехала скорая, меня из спальни выгнали. Сел в гостиной, соображал плохо, даже свет не догадался включить, пока врач не попросил. Ему нужно было выписать какое-то лекарство. Я его спрашиваю: «Как жена?» А он так спокойно отвечает: «Не волнуйтесь, все в порядке. Видимо, она совсем недавно газ включила. Вовремя вы пришли».
От радости сунул ему сотню зеленых. Он взял, посмотрел на меня как-то сочувствующе, а потом говорит: «Да вы не переживайте так. Это она вас попугать хотела». Я даже не понял сначала. Переспросил: «Что вы сказали?» А он отвечает: «Настоящие самоубийцы не забудут окна позакрывать, – и кивнул на раскрытое окно в гостиной. – Да и конфорки все включат, а не одну…» И препротивно так ухмыльнулся. Зря я только ему сто долларов дал. На что это он намекает? Я-то видел, что она едва жива была.
Пошел к Наде. Она вся зеленая, глаза закрыты, дыхание прерывистое. Сел рядом, взял ее руку – она ледяная. О чем я только за это время не передумал. Что бы там ни было, не имел я права ее подвергать этому испытанию. Поздно вечером зазвонил городской телефон. Это была Вера. Я совсем забыл в этой суматохе ее предупредить. А мобильный в кармане плаща на вешалке остался. Я и не слышал ее звонков. Объяснил, что произошло. Она спрашивает: «Это все?» Я ответил: «А тебе мало того, что произошло?» Она повесила трубку. Позднее вечером, когда она на мой звонок не ответила, я понял, что ее вопрос означал. Но чего она ожидала? Я все еще в каком-то ступоре находился. Да и вообще, подходящий ли это момент выяснять отношения? Ну что за манера, сразу пытаться меня за горло брать!
Сегодня с утра примчалась сестрица жены. У нас с ней никогда особой симпатии друг к другу не наблюдалось, а уж тут она мне выдала все, что обо мне думает. По ее словам, я никогда не ценил Надю, которая посвятила жизнь мне. И что это, оказывается, из-за меня она отказалась от собственной карьеры. И даже детей не завела, чтобы они мне не мешали. Должен признать, в последней фразе была доля истины. В общем, сестрица провела артподготовку и удалилась. А после ее ухода Надя начала меня допытывать. Неужели я совсем ее не люблю? Как же я решил ее бросить? И заявила, что без меня она жить не сможет и если я уйду, то все равно она с собой что-то сделает. И в слезы. Я испугался, как бы ей хуже не стало. Выдавил из себя, что люблю ее, что никуда от нее не уйду. Успокоил кое-как. Лишь бы прекратила реветь.
Да, женские слезы я совершенно не могу переносить. Мать никогда в жизни не плакала. Она у меня была замечательной. Очень красивой. Даже когда ей было далеко за сорок, на нее мужики на улице оглядывались. Не только внешность, но и манера себя держать привлекали к ней внимание. Ходила она степенно, теперь так не ходят. Нынче все бегают. А она никогда не бегала, даже когда очень спешила. И держалась удивительно прямо, никогда не горбилась. Она ведь из старой, хорошей семьи. Ее родители не были дворянского звания, но отец – из потомственных военных. Она много о нем рассказывала. Он был, что называется, человеком долга. После революции остался в России и служил в Красной армии. Говорил, что обязанности перед Родиной выше обязанностей перед властью. Служил верой и правдой советской власти и, как ни странно, умер своей смертью, уже после войны, незадолго до моего рождения. В общем, для него долг был превыше всего. И дочь свою, мою мать, он также воспитал. И у нас в доме слова «ты должен» звучали постоянно.