– Известно как. Половина состояния Генки должно было перейти к ней, они, когда женились, не помышляли ни о каких брачных контрактах, никто в советское время их не составлял, плюс алименты на детей. В этом смысле её будущее рисовалось просто прекрасным. Я даже больше скажу: очень завидная невеста для какого-нибудь молоденького смазливого нищего. Мы с ней много шутили по данному поводу.
– Но так же нельзя.
– Очень даже можно. Пожила бы в своё удовольствие. А если серьёзно, я, конечно, понимаю, что она тебе мать, но и ты пойми, Аня была всего лишь женщиной и, перефразируя одну известную поговорку, ничто женское ей не было чуждо. Ничто.
– Вы сами женаты?
– Плохая у тебя память, избирательно плохая. Нет, Аркадий, я не женат.
– Почему?
– Не довелось встретить.
– Может, не искали?
– Нет, Аркадий, искал и находил.
– И всё равно не женаты. Так почему же вы столь легко судите о браке?
– Потому что любил, много любил, хороших и разных, причём искренне. Мне ясна твоя настороженность. Поверь, я тоже не понимаю, как женщинам удаётся быть рабами у самих себя, но то, что так и есть, бесспорно. Отсюда и трусость, и тирания, и «до последней черты», или, как в случае с Аней, боязнь нормальной жизни.
– А как вы думаете, почему они такие?
– Физиология. Потому что рожают, а потом грудью кормят.
– Какая глупость. Что с того?
– Их используют, сама природа использует, так она устроена, а взамен подсовывает эфемерные чувства. И удовольствие, судя по всему, весьма сомнительное. Вырастают, потом сами рожают, вскармливают собственных детей, а на жизнь, на дело жизни, ничего не остаётся, считай, побочный продукт воспроизводства. Для человека это очень тяжело. И не хочется, и нельзя вырваться, поскольку нет иного содержания, – заключил Роман Эдуардович.
– По-моему, раньше было несколько иначе.
– Господи, как наивно! Раньше – это когда? В родоплеменной общине – не исключено, тогда все являлись побочными продуктами воспроизводства, а вот во времена нашей молодости и тем более позже всё было точно так, может, только беднее жили и меньше боялись, потому больше рожали. Да, не удивляйся, мы вправду меньше боялись, действовали решительнее, потому дров и наломали. Ну, ничего, – ободрил сам себя Роман Эдуардович, – ваше поколение разгребёт, должно разгрести, а дети начнут с чистого листа. Ты не боишься? – И не ожидая ответа, – вижу, боишься. Оставь, пустое. Чёрт знает, откуда оно берётся. Вроде сейчас стало лучше, гораздо лучше, уже не выживаем, уже живём. И, главное, боишься не потерять, иногда даже думаешь: «А пропади оно всё пропадом. Забиться бы в глухую сибирскую деревню посреди тайги и провести там остаток дней». И… не бросаешь, и не забиваешься, и опять из-за страха, страха перед неизвестностью. Вот твой дед не боялся, такую жизнь прожил, что грех бояться, и ты не бойся, не бойся что-то менять, особенно когда перемены неизбежны, а ещё не мелочись, воздавай по заслугам, а не раздавай милостыню.
Роман Эдуардович в пьяном угаре говорил одухотворённо, а у Аркадия вдруг закружилась голова, не от алкоголя, он чувствовал, что совершенно трезв. Молодой человек никак не мог переварить мысль о готовившемся разводе его родителей. В возрасте, когда идеальные желания существенно опережают реальные возможности, в том возрасте, в котором юноша пережил трагическую гибель матери, дом воспринимался им как нечто целое, отец и мать, казалось, жили вечно и именно так, как он запомнил, что во многом способствовало его представлению о семье как об абсолюте, потому смирение с её несовершенством надломило Аркадия.
А его собеседник и горя не знал, обильно выпивая и закусывая.
– И вот что я тебе ещё скажу. Аркадий Иванович, царствие ему небесное, не побоялся бы одобрить развод, узнай он о нём до смерти твоей матушки, и я понимаю почему. Он видел, как они жили, и не хотел такой судьбы ни для сына, ни для невестки, а, возможно, ни для какого другого человека, – тут Роман Эдуардович всё-таки почувствовал, что преувеличил и заврался, призадумавшись и охладившись. – Я, как и все, от спиртного становлюсь болтлив, зато искрен, ты поди ещё, поймай меня трезвого за честным разговором, а сейчас, смотри, говорю открыто. Извечная дилемма: боишься выронить лишнее слово – вдруг не так поймут, не то подумают или не подумают того, что нужно. В общем, куда не кинь…
Гости начали расходиться, вежливо прощаясь с четой Безродновых и в последний раз принося соболезнования. Вскоре встал и Роман Эдуардович, сказав парню напоследок: «Крепись, ещё свидимся», – и тоже ритуально подошёл к Геннадию Аркадьевичу. Когда все разъехались, Аркадий продолжал сидеть за столом, любуясь натюрмортом из грязных тарелок, недопитых бокалов, недоеденных блюд, и эта картина показалась ему наиболее соответствующей произошедшему. Пояснять себе причину своего впечатления он не стал, поскольку был разбит телом и сломлен духом.
