– Знаете, молодой человек, я, как и все присутствующие, очень высокого мнения о твоём дедушке, – почему он всё время перескакивал с «вы» на «ты» и обратно, непонятно. – А спросишь, почему? Потому что большого жизненного опыта был человек. Помню, когда Генка меня, ещё желторотого и амбициозного юнца с ним познакомил, мне было 26. Я, как только на вашего дедушку посмотрел, так, не поверишь, сразу почувствовал свою неловкость, нескладность, да что уж там, просто никчёмность. Он первым протянул мне руку для рукопожатия, а, когда заговорил, я окончательно стушевался, таким казался Аркадий Иванович недосягаемым. Сказал же он, в сущности, всего – ничего, первыми словами были: «Здравствуйте, молодой человек. Вы, как я понимаю, работаете с моим сыном?» Понял, да? – Аркадий решительно не понял, что он должен был понять. – Прежде меня кроме как «Ромкой» или «эй, парень» не звали, и с Геннадием я не просто работал, а, по правде говоря, бегал на посылках, потому что толку от моих стараний тогда было ноль. А что ты хочешь? Вырос в Новосибирске, сразу после школы пошёл в армию, потом в строительный институт здесь, в Москве, затем три года по стройкам, по теплушкам со вшами да времянкам без отопления, сплошное прозябание, никакого просвета. Когда такая жизнь обрыдла окончательно, вернулся в столицу на заработки, не встреть твоего отца, неизвестно, как бы всё повернулось. Хорошо, на стройках подзаработал немного денег, имелось, что вкладывать, чем заинтересовать господ бизнесменов. Правда, в то время все мы ещё были с голой задницей. А твой дед, понимаешь, обращается ко мне «молодой человек», и я уж готов сымать последнюю рубаху. Так Аркадий Иванович преподал первый урок: хочешь завоевать человека, будь с ним вежлив, а потом делай, что угодно. Последнее я сам додумал, он бы до такого не опустился, по крайней мере, я хочу в это верить. Ему и незачем, обладал властью, был вхож в кабинеты, но ни перед кем не пресмыкался, за то и уважали. В будущем, прежде чем у меня с его сыном разошлись интересы, он не раз выручал нас с Генкой. Я решил окончательно податься в строительство, дело как-никак выгодное, пусть хлопотное, и мне знакомое, к тому же наглядно видишь результаты своих трудов. Потом мы с Аркадием Ивановичем виделись ещё пару раз где-то за год до его увольнения, и последний наш разговор я крепко запомнил. В центре разрабатывали кое-какой проект, недалеко отсюда, на Смоленской, нужна была поддержка. Дело полезное, жилой комплекс, только под него требовалось снести одно историческое зданьице, которое, по чести сказать, сносить бы не стоило. Я пришёл к Аркадию Ивановичу, мол, так и так, можно построить только надо снести, те-то будут против, те-то не возразят, те-то только за, необходимо одобрение, хорошо отблагодарим. А он посмотрел на меня с ухмылкой, как на нашкодившего ребёнка, я аж вдавился в кресло, и говорит: «Нехорошее дело затеял, Роман, может плохо кончиться. Я тебе не помогу. Ты, конечно, вправе обратиться к другим, но не советую». Я понял, что дело плохо, и не стал жадничать, а через полгода то здание, которое надо было снести, купило одно серьёзное ведомство для своих нужд. Это оказалось его последним уроком: честным быть выгодно. Нет, я не думаю, что он беспокоился о том, чтобы кого-нибудь вроде меня чему-то научить, я просто благодарен своей судьбе за то, что она свела с таким человеком и дала достаточно ума, чтобы у него поучиться, – и он в третий раз за время своей речи опрокинул в себя рюмку водки, у него пересохло в горле.
Роман Эдуардович налил себе ещё, встал, недолго говорил о покойном, завершив стандартным «царствием небесным», выпил и грузно опустился обратно на стул.
– Я всегда удивлялся, почему у Аркадия Ивановича родился такой сын, как Генка. Ты не подумай, я не имею в виду ничего плохого, просто они совершенно разные, а вот ты очень похож на деда, и это бесспорное доказательство того, что твой отец действительно его сын.
– Все люди разные, – Аркадий нашёл силы выдавить из себя пару пустых слов.
