– Роман Эдуардович, для меня этот разговор, конечно, неприятен, но не смертелен. В любом случае, мне следует знать правду.
– Раз так, то, конечно, признаюсь. Не в физическом, духовном смысле, последней черты мы пересечь не успели, смерть упредила.
– Экий романтик, – усмехнулся Сергей Николаевич, без околичностей попав в самую точку.
– И как же вы после этого смотрите в глаза моему отцу?
– Не при подчинённом будь сказано, но ты даже не представляешь себе, какая я бесхарактерная сволочь, – процедил он с саркастической улыбочкой, нагнув голову набок. – Я ведь не только смотрю ему в глаза, я после Аниной смерти ещё два года поздравлял его с праздниками и бывал в доме, а он так и не догадался.
– А вы не боитесь, что я ему всё расскажу?
– Боюсь, но терпеть, честно говоря, надоело. Ты помнишь, как я подсел к тебе в самолёте? Я вас, молодой человек, заприметил ещё в аэропорту и порадовался нежданной удачи, решил обо всём рассказать, специально напился для храбрости, но духу не хватило. Потом на похоронах… и тоже струхнул.
– И когда же у вас с матерью начался этот… роман?
– Незадолго до её гибели. С Генкой она собралась разводиться из-за меня. Понимаешь? Из-за меня.
У Аркадия похолодели кончики пальцев, но ум прояснился, он сделал крупную ставку, но получился делёж банка.
– И, главное, я буквально умолял её бросить эту дурацкую идею с разделом имущества, по чести сказать, она ни копейки в дом не принесла, всё Генка заработал, как сердцем чувствовал, что-то случится. Вот и случилось. Сергей Николаевич правильно сказал, у неё изначально было не в порядке с головой. Прости, что я это говорю, столько лет прошло, а как вспомню, захлёстывают эмоции.
– Было бы ниже всякого достоинства на вас обижаться. К тому же вы слишком занимательно излагаете, будто много раз обдуманными и заранее отрепетированными фразами. Мне не верится в ваше благородство, особенно после слов о собственной сволочности. И зачем матери бросать отца из-за такого человека, как вы? Говорите, что нет больше мочи терпеть? Это просто смехотворно, в такое не поверит и ребёнок.
– Всё-таки обиделся, – констатировал Роман Эдуардович. – Оно и понятно, молодость.
«Другой бы на моём месте встал и молча вышел, а я нет, я сижу и выслушиваю, – подумал Аркадий. – Если с моей матерью было что-то не так, то и мне передалось». Но между делом молодой человек выиграл довольно крупную сумму, от чего Леонид и Валера смотрели на него с нескрываемой завистью.
– Однако игра затягивается, – произнёс он после нескольких партий, проведённых в полной тишине.
– И не только она, – со вздохом подчеркнул Роман Эдуардович.
– …а мне завтра на работу, – продолжил мысль Аркадий. – Если не возражаете, я вас покину.
Он по очереди пожал руки всем четверым, подошёл к шкафу, открыл его, достал свою куртку, спокойно оделся и повернулся к двери.
– А деньги? – спросил Валера.
– Не нужно, – ответил тот, щёлкая длинным ключом в скважине и глядя на выигранную кучку фишек.
– Так я не понял, что это было? – спросил хозяин заведения, когда молодой человек исчез в дверях.
– Что надо, то и было, – спокойно ответил Роман Эдуардович.
Силой характера парень чрезвычайно смахивал на деда, но в отличии от последнего у него на выбор имелось много путей, слишком много. Он сам иногда раздражался от неопределённости в собственной жизни, и то дельце, коим развлекался на работе, совершенно не воспринимал как нечто существенное. Доказательством силы и бесформенности характера служило то, что по дороге домой в тот вечер Аркадий заехал в магазин, а утром вышел на работу. А что бы сделал любой другой на его месте? Трус поехал бы прямиком к отцу, человек впечатлительный заперся бы дома, а с болезненной фантазией – вернулся в недавнюю компанию, но уже с оружием, которое, к слову сказать, у него имелось.
