Однако заснуть в ту ночь у молодого человека не получилось, он думал о странных совпадениях и беспокойной суете, начавшейся по возвращении на Родину. Вспоминая студенческие годы, испытанные лишения и затруднения, парень никак не мог поверить, что всё в его судьбе должно идти именно тем чередом, каким шло ныне, не мог увязать недавнее прошлое с настоящим. По всему выходило, что время учёбы было его золотым веком, которое он использовал не так, как надлежало. Почему Аркадий не проявлял своего таланта сразу, на месте, по факту, но постоянно чего-то ждал, и не подходящего случая, шанса выделиться из толпы, а с щемящей неопределённостью растрачивал время, надеясь начать всё заново, с чистого листа, полностью отбросив обретённое доселе? Однако со временем надежды таяли, не имея чётких ориентиров, он вовлекался в строй жизни, который сложился у его близких, знакомых, возлюбленной и в целом всех тех людей, что встретил доселе, используемый ими в собственных целях, вовлекаемый в их дела и образ мышления, которые молодой человек считал незначительными и приходящими. Но он жил по этим законам, не имея возможностей установить свои. Нет, Аркадий не отказался от дальнейшей учёбы, ему неприятно было лицезреть то тождество, что стояло между конкретными обстоятельствами, сковавшими его жизнь, и самореализацией в искусстве, которая, по его мнению, должна быть свободна от всяких условностей. Однако оно должно иметь определённое содержание. Молодой человек не понимал различия между свободой и произволом, имея за спиной недюжинные культурологические знания о том, кто чего и когда создавал, а, главное, почему, он не мог увязать их с собой, со своей конкретной личностью, не мог понять, что чистого искусства не бывает, поскольку материал его и результат – это познание, и единственное, за что автор несёт ответственность, – мастерство, то есть то, как представить созерцанию понятую истину.
Аркадий встал среди ночи, снял покрывало с начатой картины и, щурясь от яркого искусственного света, принялся наносить краски на палитру, но ему никак не удавалось получить нужный оттенок. На мольберте жёсткими штрихами был набросан портрет его покойной матери, набросан не до конца и неумело, молодой человек по неопытности собирался дорисовать недостающее красками. Отсутствие у него знания техники живописи сказалось и в том, что он начал тем, чем следует заканчивать, а именно изображением глаз, если не принимать во внимание то обстоятельство, что написать по памяти портрет человека, которого давно не видел, – серьёзный вызов даже для опытного художника. Сперва парень закрасил белки белой краской – вышло жутковато; потом оттенил их снизу и сверху – получилось ещё страшней; далее неумело водрузил на них радужную оболочку, но не добился нужного карего оттенка. Глаза немного ожили, но стали косить. Переделал. С горем пополам справился со зрачками, отошёл на пару метров, посмотрел и понял – это не взгляд родного человека. С белого холста пусто взирали далёкие, холодные, чужие глаза. Художник попытался их оживить, дорисовал веки, чуть сузив выпученные белки, обвёл глазницы краской телесного цвета, тонкой кистью набрызгал ресниц, но как ни старался, выражение глаз не изменилось, они по-прежнему смотрели пусто и отстранённо, не давая творцу выказать своего мастерства в изображении столь близкого человека.
Его труд прервал будильник, настоятельно возвещавший о том, что пришла пора идти на работу. Аркадий неохотно подчинился, неся в душе чувство незавершённости начатого дела, и с привычной обыденностью пошёл завтракать, не испытывая ни усталости, ни прилива сил. Учитывая свободный график, он мог хотя бы в малом, но закончить труд, однако не решился воспользоваться своим правом, не чувствуя себя в состоянии, поймав вдохновение, сделать то, что потом не придётся переделывать.
На работу он явился чуть ранее обыкновенного и не застал в офисе никого, кроме уборщицы, молодого программиста и Олега, который сидел в своём ярко освещённом аквариуме. Аркадий вошёл к нему, чтобы поздороваться.
– Доброе утро.
– Доброе, коль не шутишь, – ответил тот, не отводя глаз от экрана и яростно щёлкая мышкой. Казалось, он уже с утра был чем-то раздражён.
– Что-то произошло? Почему никого нет?
– А вот это надо спросить у них, – гавкнул тот. Потом, чуть переменив позу и наконец посмотрев собеседнику в глаза, прибавил спокойней, – нет, ничего не случилось. Наверное, пробки. А ты почему быстро добрался?
– Решил на метро.
– И не покоробило в час пик?
– Нет, нормально. Я к этому отношусь спокойно, в конце концов не хрустальный. А ты тоже?
– Я же загородом живу, мне без машины нельзя, просто рано выехал.
– Ты, кажется, чем-то раздражён?
– Проблем всегда хватает. Проблемы кончатся, когда мы закроемся к чёртовой матери. Вот тогда точно всё. Мне сутра звонили, надо срочно кончать проект Раковского и везти заказчику, приехал сюда, а тут, видишь, как всё отлично, ни работников, ни проблем, тишь да гладь. Приходится ковыряться самому.
– Давай я помогу.
