Похоже, нас с Градятой слушали. Разговор у нас был громкий, сокамерник мой увлёкся, я навыка улавливать скрытое движение сторожей по подземным коридорам — ещё не имею. Теперь этот подслушиватель сообщил начальству об использованном мною в беседе титуле. Вчерашний трёп и хвастовство, исполненные без внешнего принуждения, подтвердили сегодняшние искренние признательные показания под кнутом.
«Наши мёртвые нас не оставят в беде».
Глупый спор с покойником спас спину живому. Мне.
Сзади раздались шаги, скрипнула дверь. Начальство ушло. Это стало сразу ясно по поведению оставшихся: кто-то пересел, кто-то с кем-то перекинулся парой фраз, стукнул ковш об край бочки с водой в углу.
Из меня вытекала кровь — я чувствовал струйки по спине, затекли зажатые в колоде руки и ноги. Вдруг начало сводить шею. Какой-то камушек колол промежность, насекомое, наверное — тот самый паучок, лазил по моей голой лысине… Как-то сдвинуться, почесаться — невозможно. Да и сил нет: слишком много эмоций доставил мне первый удар. Неожиданный. Слишком много адреналина выбросили мои надпочечники в кровь.
Хорошая реакция здорового организма на опасность. Быстро и много. Но — в никуда. Разрядки нет, стресс остался, мышечной активностью не гасится. Всё тело измотано. До дряблости мускулов и звона в зубах. Как после тяжелого боя. Сам, всё сам.
Ничего не происходило.
Только нарастало.
Ощущения неудобства в разных местах становились всё сильнее, разнообразнее и многочисленнее, превращались в боль.
Постепенно.
Долго.
Хотя я, наверное, объективно неправ — просто время в таком положении тянется медленно.
Наконец, послышались шаги людей, персонал застенка дисциплинировано разобрался по стеночкам, дверь скрипнула:
– Этот, что ли? Брешет. Дурни. Бредень бредни бредет, а вы языком щелкаете. Вон пошли.
Обслуга торопливо вымелась из подземелья. Я слышал дыхание и движение нескольких человек за моей спиной. Один, судя по шелесту подола — женщина. Она вздохнула и уселась в сторонке.
– Не тяни, братец. Пироги стынут.
Софья — её голос. А вот голос мужчины мне незнаком. Якун Степанович? И кто это там кнутом шуршит?! Не надо! Не надо с этой штукой играть! Положите на место! Как вас там…!
– Так ты, сказываешь, Воевода Всеволжский? Так ли?
– Да ну. Видать же — брешет! Как сивый мерин.
И этот голос мне знаком — Петенька. Сволота! Это он кнут жмакает!
– Я — Иван, Акимов сын, Воевода Всеволжский, по прозванию «Лютый Зверь»…
– Да брешет же!
Опять Петенька. Орёт нервно. Оправдывается, что сразу такой подробности не выяснил?
– Замолчь. И что ж ты, воевода, тута делаешь?
Ну ты, Якун, и спросил!
– В застенке твоём, Иоаким Степанович, в дыбе сижу.
За спиной что-то тихо и бурно начали обсуждать. Петенька снова возвысил голос:
– А я знал?! А он-то не сказал!
И щёлкнул. Кнутом по голенищу сапога?! Он, факеншит, просто так, просто с раздражения, с глупости своей сейчас ка-ак…!
Усталый вопрос Софьи:
– А какая теперь разница?
Она подошла сзади, провела пальцем по краю кровоточащей раны на спине, по напряжённо дрожащим трицепсам сведённых судорогой моих, зажатых в колоде, рук. Удивилась:
– Нут-ка посвети. Точно — будто серебро под кожей мерцает.
Поковыряла ногтем, сковырнула прыщик, подумала. Выпрямилась и решительно вынесла вердикт:
– Вынуть, отмыть, подлечить, покормить. Воли не давать. А там — подумаем.
Последующие несколько минут были самые мучительные. Меня сводило всего. До потемнения в глазах. А они о чём-то препирались между собой. Потом позвали обслуживающий персонал, потом давали им команды… Я ожидал обманки — внезапного удара кнутом, дикого хохота, каких-то пинков, издевательств… И надеялся. Что всё это кончится.
Когда брёвна разъединили — разогнуться не смог. Каждое прикосновение, просто движение — причиняло боль. Когда стали снимать верёвки с запястьев, пропитавшиеся уже кровью — заорал. И чуть не вырубился. Так меня, почти бесчувственного, и потащили куда-то по подземным коридорам.
Туман в голове, туман вокруг — в какой-то мыльне. Полное расслабление всех мышц, впервые за неделю пути. Горячая вода и я в ней. Острое ощущение пламени на спине, когда вода со щёлоком попала на рану. Какой-то дядька странного вида и одежды, обрабатывающий мои раны, от чего я рычу и скриплю зубами, обильный жирный несолёный мясной бульон, широкая чистая постель… Я вырубился мгновенно.
Пробуждение… по нужде. Звал-звал… думал уж… осрамиться. Но пришёл какой-то урод.
Вы себе процедуру подсовывания «утки» под больного, лежащего на животе — спина-то разорвана, привязанного широким кожаным ошейником на цепь, уходящую куда-то под постель, с руками, примотанными к ложу — представляете?
– Задницу подними, ноги раздвинь.
Как-то остро вспомнились мне мои похождения в стольном граде Киеве. Тогдашние лечебные процедуры в исполнении Юльки-лекарки, её то — нежные, то — крепкие ручонки… Упокой, господи, душу грешную. Как-то мне повторение пройденного… не в кайф. Опять же — морда совершенно уродская, нос набок, зубов только пару и видать, бородёнка репейником… Не, не привлекает.
