Но думаю, что психология депутатов Совета мне известна значительно лучше, чем ему. В конце концов, в Барнауле я сам был в совете станции Патруля, а на добровольных началах часто присутствовал и на городских заседаниях.
Ни один депутат не обладает такой личной властью, как это представляется Витьке. И Дина предложила ему явиться на совет, а не дала все сама, именно потому, что такой власти у нее нет. К ней возникнет множество вопросов у других членов совета, если она так поступит. Без обсуждения такой вопрос решить невозможно.
Цзиньши прав в том, что любой совет, даже низший — трудовой коммуны — наделен не ограниченной законом властью. Убить, конечно, такой совет никого не может, вообще карательные функции крайне ограничены — потому что есть контроль как снизу, так и сверху, и у вышестоящих советов точно возникнут вопросы. Но вот совет высокого уровня, скажем, областной или региональный, может в теории принять любое решение по конкретному человеку.
Но только совет. Не один из депутатов — даже самый влиятельный и авторитетный — не председатель совета, а только весь совет и только после обсуждения.
И даже если предположить, что где-то (точно не у нас!) есть депутаты, искренне сочувствующие Витькиным идеям и готовые сразу дать ему особняк и эксклюзивные потребительские права (на обычные он не согласен, как и на банальную квартиру, в очереди ждать он тоже не будет, это унизительно) … Даже если предположить, что такой депутат существует — он не сможет ничем Витьке помочь без санкции своего Совета, без обсуждения. А вот представить, что есть выборные депутаты, которые всем коллективом обожали бы группу «Бомба» и считали ее достойной высших почестей художника… Этого я вообразить не могу при всем желании.
Домой я уже не стал заходить — попрощался с Ершовыми-Сысоевыми и отправился для начала в больницу, навестить беднягу Кэдзуко.
На дежурстве все еще была рыженькая салверша по имени Таня, хотя прошло явно более трех часов с момента нашего разговора. Но в больницах обычно делают шестичасовые смены, зато всего 2—3 раза в неделю. Таня провела меня к палате, где лежал Кэдзуко, я вздрогнул — аппарат стучал, нагнетая в легкие директора воздух.
— Сам не дышит, значит?
Таня покачала головой. В палате за пультом сидел высокий мужчина с залысинами, в белом костюме. Он повернулся к нам — на бейджике была эмблема змеи с чашей, что выдавало врача, я успел прочитать и имя — «Леонид Островский, старший врач». Вот так, значит.
Островский пожал мне руку.
— Пациент в коме. Вы можете, конечно, с ним поговорить. Вы были близки?
— Нет, — я покачал головой, — я даже не совсем коллега, работаю в центре недавно. Но мы общались, разговаривали.
— Это не вы тот салвер, который был там, когда все это случилось?
— Да.
— Это хорошо, — заметил Островский, — патрульные передали, что была клиническая смерть. Вы делали непрямой массаж?
— Да. Клиническая смерть по моей прикидке три-четыре минуты. Пока принесли дефибриллятор, я уже запустил сердце. Значит, геморрагический инсульт?
— Да, инсульт множественный и вообще необычный, — врач нахмурился. Сердце почему-то сжалось. Я подошел ближе к Кэдзуко. Японец выглядел сейчас совсем старым, сморщенным, лицо очень бледное. Ниточки капельниц тянулись к центральному венозному катетеру, установленному на шее; грудь мерно колыхалась в такт прибору. Бедняга. Как же тебя угораздило. Я присел на корточки, так, что моя голова оказалась на уровне головы Кэдзуко. Взял рукой его безжизненную руку с короткими пальцами.
— Кэдзуко-сан, — произнес я, — вы поправляйтесь, слышите меня? Я Станислав. Мы все вас ждем!
Я наговорил еще подобной ерунды. Доказано, что некоторые пациенты в коме слышат и воспринимают по крайней мере эмоциональную информацию — правда, смотря насколько поврежден мозг. Потом поднялся. Врач уже уселся за пульт и что-то там скроллил на боковом экране. Несмотря на то, что Кэдзуко лежал рядом, видео с его безжизненным лицом было выведено на один из мониторов, видимо, чтобы врач не пропустил ни малейшего изменения, если вдруг забудет посмотреть на больного.
Островский обернулся ко мне.
— Э-э… Станислав? Значит, собственно в момент инсульта вас не было?
— Нет. Коллега позвала меня сразу же, как это случилось. Растерялась, патруль я вызвал уже сам. Она говорил, что он побагровел, схватился за шею и упал. До этого никаких жалоб не было.
Я решился и спросил:
— Скажите, а что здесь странного? Вы сказали — странный инсульт. Все-таки товарищу Сато уже за шестьдесят… может, плохая наследственность.
Островский задумался.
