— Понимаете, Станислав, вы, наверное, не знаете этого, вы не были близки с пациентом. Но у него была болезнь Паркинсона, ничего особенного, обычное дело для этого поколения. В мозг был установлен хороший современный нейростимулятор, поэтому симптомы не проявлялись. Мы с коллегами воспроизвели биофизиологический ход событий, сделали модель. Понимаете, вот все как будто нормально — и вдруг, как гром с ясного неба, этот стимулятор начинает выдавать целую серию мощных сигналов, и они уже запускают цепочку биохимических реакций в мозговых сосудах, причем таких реакций, которых не бывает при естественных патологиях. Это связано с блокадой АТФ-азы, словом, там сложно, не хочу сейчас вдаваться в подробности… стенки капилляров в нескольких местах словно расползаются. Скажем так, предрасположенность к геморрагиям у пациента и так была, но вот так внезапно, массированно… Мы просто ломаем голову, мы не понимаем, что это такое, на данный момент. У нас есть специалист по нейростимуляции, и он утверждает, что это просто невозможно. Я вам это рассказываю, потому что вы салвер, и вы свидетель — может быть, вы можете понять, что происходит?
— Нет, — сказал я сквозь зубы. В последнее время мне часто приходится слышать — «нестандартный сбой техники». Так упал злосчастный автобус, так погиб Аркадий, наконец, мой ровер… Но одно дело — сбой техники, я не технарь, и как все не-технари, ко всем этим железкам отношусь с некоторым подозрением: кто их знает? И совсем другое — мозг. Тут все должно быть понятно, механизмы ясны — пусть не квантовые, о квантовых мы пока ничего не знаем, но хотя бы молекулярные…
Но как раз у Кэдзуко была деталь в мозгу, которая с ним связана — но относится скорее к миру техники… Однако современные нейростимуляторы — это биотехнология. На них можно воздействовать извне, но сами они построены на биологической основе и по сути имитируют обычные нейроимпульсы. Воздействовать извне… что могло воздействовать на нейростимулятор?
— Комм?! — воскликнул я. Врач смотрел с недоумением.
— Не может ли это быть связано с коммом? Ну… сигнал такой…
— О чем вы говорите! — врач покачал головой, — да если бы была хоть тысячная доля опасности, хоть миллионная — неужели кто-то стал бы вживлять себе комм? Или сочетать мозговые импланты с коммом? Нет, это немыслимо.
В палату вошел еще один салвер в светло-синем костюме, тощий, с вихрастой русой головой.
— Там дочь приехала, — сказал он Островскому, а мне: — Здравствуйте!
И пожал мою руку, представившись «Илья».
— Это Станислав, — пояснил Островский, — стажер в музее, а так — салвер, он как раз сердце Сато запустил…
Салвер кивнул мне с уважением.
— Сейчас был бы мертв уже. Еще одну жизнь можешь себе в карму записывать.
Я скептически глянул на Кэдзуко.
— Что-то не знаю, насколько это ему помогло…
— Я уже говорил со Свердловском, — признался Островский, — мы с коллегами сегодня полночи тут сидели, головы ломали. Не знаем, что делать, и велика вероятность повторного кровотечения. Из Свердловска сейчас профессора подъедут, из Москвы еще двое прибудут ближе к вечеру. Пациента перевозить нельзя — опасно. Что ты говоришь, дочь пришла?
— Да, я ей пока чаю налил, поговорил немного, обещал узнать, как и что.
— Правильно. Мы оцениваем вероятность восстановления мозговых функций как нулевую. Если консилиум подтвердит эту оценку, надо будет отключать, в его завещании недвусмысленно это предписывается. Так что я сам поговорю с дочерью.
Они беседовали при мне, не стесняясь. Впрочем, это нормально, я сам бы вел себя так же на их месте.
— Пожалуй, я пойду тогда, — я снова пожал руку Островскому, — надеюсь все-таки на улучшение… может быть, чудо?
— Может быть, чудо. Мы в любом случае подождем несколько дней, — кивнул врач.
— Я провожу, — Илья пошел к выходу вслед за мной. В коридоре стояла невысокая женщина, похожая скорее на казашку, чем на японку. Впрочем, не знаю, кем была жена Кэдзуко. Я кивнул ей и двинулся за салвером, а дочь директора вошла в палату.
Илья обернулся ко мне.
— Станислав? Ты где раньше работал?
— На Церере, в Системе, — сказал я, — почти два года.
— Ничего себе! — Илья присвистнул.
— А до того в патруле в Барнауле. Еще раньше, после учебы в Ленинграде — пансион для инвалидов.
— Нормально, ничего у тебя так опыт. А в больнице — нет?
— Только во время учебы, на практике.
— Понятно. А сейчас как — набрал свободных часов и занялся чем-то для души?
— Да, примерно так, — я не стал распространяться о ранении и о том, что пока что мое свободное время даже не снижало накопленный запас часов Службы.
— Ну ладно, бывай! С директором, к сожалению, сам видишь как. Если еще и профессора скажут, что он уже никогда не будет соображать — то наши врачи его отключат. Там повреждение мозга практически необратимое. Так что потихоньку готовь коллег к худшему.
— Да уж я понял.
Мы попрощались с Ильей, и я отправился восвояси.
