Что это за мысли? Откуда они у меня? Почему вообще настроение как будто… впрочем, какое может быть настроение на похоронах? Но я думаю не о несчастной судьбе Кэдзуко — я переживаю из-за себя, хотя поводов к этому вроде бы никаких и нет. Почему?
Я не успел додумать эту мысль. Мы как раз проходили мимо беседки, состоящей из тонких прутьев, по которым вился вьюнок с белыми и розовыми цветами. В беседке кто-то, похоже, миловался. Пара. Нашли место — уж можно было дождаться окончания похорон, подумал я. Мелькнули яркие светлые волосы, клетчатая рубашка мужчины. Я застыл.
— Ты чего? — Таня оглянулась на меня.
— Вы… идите дальше, я сейчас догоню.
Салверы переглянулись, зашагали дальше. Я повернулся и сделал несколько тихих шагов в сторону беседки, стараясь не наступать на ветки.
Теперь я видел их хорошо. И совершенно однозначно. Пара страстно целовалась. С плеч женщины сползли бретельки, и руки мужчины… Я не знал, что делать. Не убедиться я не мог, но стоять здесь теперь было глупо, уйти — они неизбежно меня услышат и увидят, и надо же что-то сказать.
Я кашлянул.
Тоже получилось плохо — как будто учитель застукал школьников за чем-то нехорошим.
Ева отпрянула от Кости и взглянула на меня глазами испуганного олененка. Костя, напротив, и не подумал смущаться. Он улыбнулся мне и помахал рукой.
— А, Стас! Опять ты тут. Послезавтра увидимся!
— Ну ладно, не буду мешать, — согласился я и зашагал в сторону от беседки, по дорожке, догоняя своих коллег.
Цзиньши. «Черное время»
Сейчас, читатель, я расскажу тебе важную вещь. Ты поймешь, отчего даже моя книга кажется тебе временами вздорной, отчего ты никогда не сомневался в преимуществах современного строя, в необходимости подчиняться и жить в рамках этой железной цифровой диктатуры.
Ты не можешь иначе — ты сформирован, кондиционирован для этой жизни, ты не представляешь себе ничего другого.
Мы сейчас совершим с тобой экскурсию в то место, где тебя формировали. Где из тебя вынули душу, лепили, мяли, нисколько не считая с твоими желаниями и наклонностями, придали нужную форму, швырнули в печь и обожгли.
В то адское учреждение, которое теперь проходят почти все, за редким исключением, дети. В школу-коммуну.
Современный человек не представляет, что такое воспитание детей. Во все времена стремление к продолжению рода было базовым инстинктом, основным стремлением любого человека — ради этого люди рисковали жизнью, посвящали жизнь тяжелому труду. Лишь бы прокормить и вырастить детей.
Сегодня ребенок почти не приносит родителям неудобств, разве что в первые два-три года — да и то, какие неудобства? Служить в это время родителям не надо, то есть общество дает им полное обеспечение только за то, что они растят собственного ребенка. А потом их жизнь вообще ничем не отличается от жизни бездетных людей. Тонкий, сложный и многогранный процесс воспитания личности превращен в промышленный процесс, дети-заготовки поступают в жерло фабрики и вылетают на выходе уже готовыми свеженькими коммунарами. Совершенно одинаковыми — ведь та индивидуальность, которая дается семейным воспитанием, начисто стерта.
Нежность и любовь матери, суровость и логика отца — все это ушло в далекое прошлое.
Именно общественное воспитание детей — ключ к успешному функционированию коммунизма. Диктатуры прошлого, все до единой, спотыкались на этом противоречии: государство через школу, средства массовой информации, внушало свои ценности, но в семье были свои, другие. Семейные воспоминания могли отличаться от той истории, которая официально внушалась на государственном уровне. Семейные традиции могли быть иными, чем предписанные. Ребенок мог сделать выбор, и зачастую делал его в пользу семьи. Полная диктатура была невозможна.
Сейчас, когда всех детей вырывают из семьи очень рано, когда им не дают как следует ощутить тепло и нежность родного гнезда — все это исключено. Даже если ценности какой-то семьи — не семьи, а пары, ведь сейчас люди не живут с бабушками и дедушками — отличаются от общественных, у ребенка нет шанса по-настоящему проникнуться ими. Сепарация, отрыв происходят очень рано, трагически рано, личность не успевает сформироваться.
Когда мы, старики, выросшие еще в семьях, смотрим на современных людей, они представляются нам инфантилами. Так оно и есть: эти люди не успели научиться отношениям, не успели приобрести ту уверенность в себе, которую дает материнская любовь, поощрение отца. Их ценности и интересы — хорошо поработать, чтобы тебя похвалили, поощрили, их игры в свободное время — это интересы и ценности подростка. Они навеки остаются наивными и немного смешными подростками, которыми так легко манипулировать.
Как же достигается такой результат?
