Конечно, ребенку не так легко сразу смириться с отрывом от семьи. Сейчас введены меры, создающие иллюзию якобы добровольности перехода ребенка в детское учреждение. Нет определенного возраста, когда это должно произойти — у одних это бывает в 5 лет, у других только в 12. Нет даже определенного момента — ведь и до полного перехода к интернатской жизни ребенок начинает все большую часть времени проводить в школе, все меньшую — дома, потом приходит домой только ночевать, потом уже и ночевать не приходит.
Вроде бы в школу не забирают насильно. Заманивают, завлекают интересными играми, экскурсиями, обещаниями. Ведь и ведьма заманивала детей пряничным домиком. А потом ребенок вдруг обнаруживает себя в холодной интернатской постели и понимает, что пути назад нет. Отрыв произошел. Родители его уже и не примут, он им больше не нужен. У них своя служба, работа, взрослая жизнь. И он один, один на всем белом свете, среди чужих, не любящих его людей! Кто измерил эти детские страдания! Кто посчитал все слезы, пролитые детьми в интернатских комнатах?
О, разумеется, жизнь в современном интернате — не каторга. Телесных наказаний нет, комнаты комфортны, под рукой все, что захочется — от бассейна до живых пони. Учеба построена на игровом принципе, большая часть — за компьютером, ребенок не перенапрягается, ему интересно.
Но после учебы начинается самое страшное.
Во-первых, детская Служба. Все школы-коммуны имеют собственные предприятия — пищефабрику, какое-то производство, строительство, иногда даже социомедицинские учреждения. Никакой необходимости в этом нет. Общество способно обеспечить всех детей с избытком. Это воспитательная мера, необходимая как раз для того, чтобы растить шестерёнки, способные с энтузиазмом крутиться на производстве. На этих предприятиях служат и взрослые специалисты, но вся основная масса работы совершается школьниками. Да, шесть, а затем десять часов службы в неделю — это не так много. Но это отнимает у детей досуг и нормальное детство, возможности пошалить и побегать. Мало того, после работы они еще идут на собрание или видеоконференцию и как взрослые, обремененные заботами, решают те проблемы, которые в нормальном мире возложены на плечи профессиональных менеджеров. При этом ребенка никто не спрашивает, в какой области он хотел бы работать. Если у тебя склонности к искусству или языкам, а твоя коммуна ведет фабрику по производству измерительных приборов, значит, ты будешь изучать технику и математику, заниматься починкой роботов и расчетами.
Фактически дети в школе-коммуне полностью лишены нормального детского времяпрепровождения. На них страшно смотреть. Это маленькие взрослые — они не шалят, не безобразничают, не сбегают с уроков, они встают в 7 утра, как роботы, делают зарядку, идут на учебу и работу, им нужно учиться, писать не только рефераты, но даже научные работы, работать на производстве, заседать — времени остается очень немного, и в это время просто нет сил на собственное творчество, на веселые проказы.
Чем же, при отсутствии живительной в прежние времена розги, достигаются такие результаты? О, гораздо более страшным воздействием, несравнимым по своей калечащей силе ни с какой поркой.
Принципы такой жестокой нечеловеческой педагогики сформулировал еще коммунистический педагог и писатель Антон Макаренко, действовавший под эгидой страшного НКВД еще в Первом Союзе.
Это не только участие детей в производстве, то есть тот самый детский труд, за который левые в свое время проклинали капитализм.
Это — коллективное воспитание. Сила коллектива — вот что гораздо страшнее любых наказаний.
Коммунистические нелюди рассчитали все очень хорошо. Социализация — одна из главных потребностей человека после физиологических. Физиологические потребности сейчас удовлетворены, поэтому потребность в признании, в общении, в принятии со стороны окружающих становится главной.
В то же время отвержение со стороны коллектива, осуждение, неприятие действуют намного сильнее, чем любые наказания.
