— Есть, — ответил сержант-срочник и полез из БТР. Я уже видела на экране причину остановки. Выглядело это совершенно сюрреалистически, кафкиански: представьте себе безлюдную улицу, дом, покореженный еще военным снарядом, серое хмурое небо, и поперек улицы, у выезда на площадь — длинная-длинная шеренга детских колясок, без мам, без какого-либо присмотра.
И это после вчерашнего случая, о котором все только и говорили: когда дорогу на аэропорт перегородила толпа детей и подростков, и двое особенно безумных пацанов бросились перед БТР, их гибель была неминуемой, но водитель успел резко свернуть, машина врезалась в здание, перевернулась, водитель погиб, остальные получили повреждения…
Ну понятно, что «повстанцам» дети по барабану, но не грудные же?
— Там никого нет, — пробормотала Ванда, срочница рядом со мной. И вправду — при таком количестве младенцев хоть кто-нибудь оглашал бы окрестности воплем. Но стояла тишина, а когда колонна остановилась — тишина стала полной, зловещей, абсолютной.
Петров вылез на броню, спрыгнул, пошел медленно в сторону колясок. Идти ему было всего метров тридцать, не больше. Мы следили на экране за каждым его шагом. Я знала о Петрове, что он был призван из Мурманска, и что служить ему оставалось всего два месяца, правда, он хотел остаться на сверхсрочную, пока в Европе все не устаканится. Тогда многие так хотели.
Честное слово, не только командиру, но и мне не пришло в голову, что может произойти дальше. Петров не прошел и нескольких шагов, как над ним свистнуло, и в следующий момент вместо солдата мы увидели разлетающийся огненный шар… Его накрыло гранатой. Ванда невольно вскрикнула и закусила до крови фаланги согнутых пальцев. Я вздрогнула. Шен приказал надтреснутым голосом.
— Самый малый! Вперед! Остановка у колясок!
Психологический трюк мятежников стоил жизни Петрову — нормальному человеку не придет в голову даже вплотную подгонять БТР к коляскам — есть риск испугать детей. А подъехать нужно было не дальше полуметра — иначе не разглядеть ничего в перископ. Водитель справился с этой задачей.
Ближайшие к нам коляски были пусты. Однако оставался риск, что в каких-то колясках все же находятся дети; машины проезжали в образованную брешь бережно, осторожно, ювелирная сантиметровая точность.
Почему все это случилось именно в Праге? В этом нет ничего удивительного. Чехия занимала в ФТА странное промежуточное положение между Зоной Развития и Федерацией.
Там не было БОДа, жители не были поголовно охвачены наркотизацией, как в Федерации, там сохранялась немалая доля устаревшей промышленности, использующей еще множество человеческих рук.
Расположение Чехии — близость к богатейшим центрам Федерации — давало возможность жителям ездить в Федерацию на сезонное обслуживание (в особенности этим пользовалась непомерно разросшаяся сфера сексуальных услуг), сезонные работы (с отмиранием сельского хозяйства остались, тем не менее, усиленное строительство, уход за городскими насаждениями, парками, садами). Да и в самой Чехии, как уже говорилось, предприятий хватало. Безработица была сравнительно низкой. Ну а мечтой каждого чеха было стать гражданином Федерации и получать БОД. Им это казалось верхом счастья, что вполне естественно: жизненный уровень в Чехии был все-таки очень низок. Низок — но не голод, не постоянная угроза голодной смерти. Выше, чем даже в других приграничных областях, где в общем наблюдалась похожая картина.
В Чехии, в отличие от многих других стран ЗР, существовала буржуазная демократия, и практически все партии (с их командами Флаг-Турнира) обещали избирателям «вхождение в Европейскую Семью», «присоединение к Федерации». За этим «вхождением и присоединением», высокопарными словами о Европейских Ценностях, Гуманизме, Свободе и подлинной Демократии скрывалось самое банальное желание получать пресловутый БОД. Который был выше любой чешской зарплаты — но правда, и продукты в Федерации были намного дороже. Это понятное желание, и осуждать людей за это нельзя.
Так вот, в подлинной ЗР (даже у меня в Кракове, хотя и там существовала «Европейская Мечта») работать нам было довольно легко, в Федерации — трудно, а в нескольких «промежуточных» странах вроде Чехии — практически невозможно.
Да, там традиционно (в отличие от моей Польши) были коммунисты, левые, сохранилась даже коммунистическая партия Богемии и Моравии, была прослойка людей, сочувствующих левым идеям, хотя даже они боялись «тоталитарного» СТК. На этих людей мы опирались. Но все остальное население видело себя гражданами Федерации и люто ненавидело нас. Не индифферентно относилось, как наркотизированные южные немцы, а ненавидело от всей души.
