Помню, как я лежала в темноте и думала только о том, что поеду в Ленинград, в институт ЭКО, и что теперь у меня будет ребенок. Сын или дочь, с темными узкими, наверное, как у Бинха глазами. Маленький полукореец. Я думала только об этом, и мне становилось легче. Не то, что боль проходила — она вообще стала постоянной, давящей, как саркофаг, и с тех пор я жила в этом саркофаге, с сознанием, что его не открыть никогда, что Бинх никогда не вернется. Она не прошла, я только научилась и привыкла с ней жить. Возможно, Бинх вообще привык к этому с детства, ведь он еще тогда потерял родителей.
Но если не концентрироваться на боли, а думать, вот например, о ребенке, то уже можно жить, дышать, есть.
Я думала об этом, и тут в темноте рядом со мной возникла стройная, такая знакомая фигура. Бинх сел рядом со мной на кровать. Я не могла его коснуться, но он был здесь.
— У тебя Роте Вахе, — сказал он, — тебе нужно закончить дела. Никто за тебя этого не сделает.
— А ребенок? — спросила я.
— Успеется. Сейчас такая медицина, что… успеется.
— Ты разве не хочешь ребенка? Ты ведь сам просил сделать эту закладку.
— Хочу, очень хочу. Я и жить хотел вообще-то, знаешь.
— А если меня тоже убьют?
— Значит, не судьба, — ответил он спокойно. И я поняла, что мне нужно делать. Что сделал бы он сам, и чего хотел бы, наверное, от меня.
Роте Вахе уже руководил мой преемник, но Зайдлер сразу же забрал меня в контртеррористический отдел КБР…
Марси и сидела, собственно, в гостинице — восьмиэтажном «Туристе» на берегу Анжелы. За столиком в ресторане, перед высоким пустым бокалом. На коленях ее, что меня удивило, устроился белоснежный кот Пепе.
Она показалась мне прежней — совсем молоденькой, тоненькой девочкой с огромными темными глазами. Вскочила, увидев меня. Пепе недовольно мяукнул, спрыгивая на пол, где стояла у ног Марселы его переноска.
— Стаська!
Она порывисто обняла меня. Господи, как это было хорошо! Я сжимал ее в объятиях, и у меня едва слезы не потекли. Я ждал этого десять лет…
Я же никогда не верил по-настоящему, что мы расстались навсегда.
Марсела, в отличие от меня, ревела, нисколько не стесняясь. Я вытер ей слезы рукой, достал платок.
— Все хорошо, детка, все уже хорошо. Давай сядем.
Я заказал ей и себе чаю. Пепе шмыгнул под стол, спасаясь от кибертележки. Марсела хлюпала носом в платок. Я не торопил ее.
— Стаська, я не знаю, что делать… это дико, даже произнести как-то… Понимаешь — Костя меня выгнал.
— Как — выгнал?
— Ну как. Сказал, что с него хватит. Что я испортила всю его молодость своей депрессией. Что я над ним издеваюсь и всякое такое. Он это всегда говорит. А тут… я даже не знаю, в чем я на этот раз виновата. С тобой или с кем-то еще я не общалась. Про ту женщину даже его не спросила — ну что, я же привыкла. Он вдруг сам начал рассказывать. Что та женщина так его понимает. Что она внутренне интеллигентная, в отличие от меня, понимающая, эмпатичная, глубокая. Что у нее недавно умер руководитель.
Я с трудом удержался от смеха — боже мой, это он про Еву?
— Я спросила, почему же он не уйдет к ней. Это его так разозлило, он начал орать, что я его не люблю, что он всю жизнь на меня потратил, и все зря, все эти годы… ну ладно, я не буду повторять, это можно с ума сойти, он такую чушь обычно несет. Распалился и велел мне уходить из дома немедленно. Я тебя вышвырну на улицу голую, сказал он. Конечно, я была не голая. И я взяла Пепе, потому что Костя, знаешь, его уже пинал специально, чтобы мне сделать больно. Я вообще не знаю, что он может сделать с Пепе, если меня не будет. Но больше я ничего не взяла, он не позволил.
— Уму непостижимо, — помотал я головой, — он же был нормальным пацаном.
— Был. Давно. Ты знаешь, это уже не первый раз. Уже такое было в Танзании. Я там переночевала в гостинице, потом к родителям поехала. Я его тогда сильно любила, мне было дико плохо… но я смирилась, ну что, думаю, ну бросил, значит, все. Надо с этим жить. А он приехал к моим родителям, их очаровал, такой человек снова хороший, мягкий, понимающий, добрый, передо мной чуть ли не на коленях стоял. Родители мне и говорят… ну в общем, я к нему опять вернулась. И вот теперь здесь…
Она заплакала.
— Что ты хочешь сделать? — спросил я ее.
— Не знаю, Стас. Думаю взять здесь комнату в гостинице. Я хочу, чтобы это все прекратилось, навсегда. Любой ценой. Я больше не могу. Я люблю его… но я устала. Я просто устала от этих качелей — то безумная любовь, то боль… Я обыкновенный кибернетик. Я не Кармен и не мадам Бовари, мне не нужны никакие бурные страсти. Мне не нужна безумная любовь. Знаешь, в древних книгах все вертится вокруг этих чувств, влюбленностей, люди кончают с собой, убивают других — все ради любви. Я не хочу больше никакой любви! Я работать хочу. Жить как человек. Я, может, ребенка хочу родить. Да много чего вообще… Я не могу больше жить этой страстью.
