— Ну как можно, Вить? Вот как? Вот я тебя, предположим, сейчас замочил бы. Вон бутылкой по башке хрястнул…
— Допустим, — с интересом согласился Витька, — и что?
— Я сейчас ни к какой трудовой коммуне не принадлежу. Но я живу в Кузине. Здесь есть члены ОЗ, они соберутся, проведут расследование, выяснят, что это я тебя убил. Причем выяснят точно, Евлампий же все записывает, кругом камеры, искины. Меня возьмут под стражу, проведут экстренное заседание горсовета.
— И что?
— Ну и на заседании уже решат, что со мной делать. Скорее всего, вышлют куда-нибудь в изоляцию. Или в психушку на коррекцию. Просто раньше было много убийств и преступлений, и нужны были специальные органы. А сейчас… да вообще не бывает. Посмотри статистику.
— Убийств, может, и нет — а вон недавно тридцать шесть человек грохнулись, это как?
— Так это несчастный случай был!
— Ты уверен? — Витька иронически поднял брови. И я замолчал. В самом деле, уверен ли я…
— Ну не может же быть так, чтобы совсем не было аварий!
— Ага. Авария. Если не разбираться специально… А более мелкие преступления — воровство, шантаж, все это ведь есть, и никто вообще на это внимания не обращает!
— Вить, ну как не обращает? По месту происшествия все разбирается! В трудовой коммуне.
— Чон, — вздохнул Витька, — ты крайне, крайне наивный человек! Ты реально считаешь, что мир вокруг тебя такой розавинький-розавинький, и вокруг летают единороги. Вот в этой книге, — Витька постучал по планшету, — вскрыта часть правды. Только часть, небольшая. Вся правда еще хуже. Мы живем в страшном мире, Чон! Прошлое у нас кровавое и мерзкое — и эти же палачи продолжают нами руководить. Партию они распустили… ага. Ну так те же рожи в Советах сидят. Вот про детей, что — неправду Цзиньши написал? Детей у родителей отбирают. Не у всех так, как у нас — мы-то, понятно, проклятые, но ведь у всех детей переманивают в Систему; родители не так интересны, как школа, детей намеренно завлекают, заставляют забыть семью, лишают влияния семьи. А ведь только мать и отец действительно могут воспитать человека. Мы все по сути — уроды, выросшие без влияния матери и отца.
— Ну у тебя-то ведь оба родителя живы, — напомнил я. Витька помрачнел. Я помнил его родителей еще со школьных времен, и вечно у Ерша с ними были конфликты. Родители вроде нормальные люди — мама у него математик, папа оператор линии на «Электроне», но сейчас, по словам Витьки, они уехали в Узбекистан, где живет его сестра.
— Так и родители наши уже во многом искалечены этой системой! — заявил он. — Они не могут дать ребенку безусловной любви! Они сами требуют от детей обязательного подчинения Системе!
Когда я читал книгу Цзиньши, я и сам начинал думать — ну а вдруг и в самом деле в нашем мире все так ужасно? Если посмотреть с другой точки зрения… Но когда это же самое озвучивал Витька, мне почему-то немедленно хотелось спорить.
— Вить, — произнес я, — а тебе не приходило в голову, что большинство людей, да практически все, за очень небольшим исключением, подчиняются… да просто живут, служат, участвуют в управлении — не потому, что их как-то изуродовали, запугали, отманипулировали. А потому, что им это нравится. Им это выгодно, удобно, приятно. Ведь мы, Вить, очень хорошо живем. Никогда еще люди так не жили. Пятнадцать часов службы в неделю, а остальное время — все условия и возможности для свободного, абсолютно свободного развития, труда, общения. Изобилие. И война нам больше не угрожает, а ты понимаешь, что такое война? Я вот сейчас глубоко в эту тему вошел… это кошмар, Вить, что у них тут было. Да, Цзиньши писал, что мол, война — это мужское достоинство, что всегда были войны, и это часть человеческого бытия. Да не пошел бы он в задницу с таким бытием и достоинством? А теперь все, войны уже точно не будет — ну разве что, крайне маловероятно, инопланетяне найдутся агрессивные. И может, люди поэтому и живут с радостью в этой системе, что им хорошо?
Витька слушал меня нахмурившись, а потом перебил.
— То есть ты считаешь, что вот все это, что с нами делают, — правильно и справедливо? Вот то, как эта система со мной, с моей женой и детьми обращается?
Я замолчал. Хорошо представляю, что на это сказала бы мама. Но я — не она. И я не знаю.
— Мы сходим к Динке, — пообещал я наконец, — скоро вот сходим. И она нам поможет решить проблему. Я думаю, если ты и твоя жена легализуетесь, начнете где-то служить, ну хотя бы студентами устроитесь… да все будет нормально, нормальная жизнь, живи, как хочешь, и детей вам вернут. И группу можете опять восстановить — вы же давно уже никаких перформансов не проводите… а ведь этого-то никто не запрещает.
Витя скривился.
— Если честно, не верю я во все это. Я уже пробовал говорить с разными людьми. Всегда одно и то же — иди туда, иди сюда. А почему кто-то вправе мне говорить, куда я должен идти и что делать? Я взрослый человек. Я художник.
— Вить, ну надо же хотя бы попробовать, — я допил пиво. — Динка же навряд ли тебя куда-то насильно потащит. Ты ее знаешь.
— Ну разве что только к Динке…
