Я сам начал искать в сети разные возможности для Витьки. Не хочет человек служить — это понятно, но ведь и с этим можно жить как-то. Я находил вакансии, где почти ничего делать было не нужно. Наблюдателем на морскую станцию — просто сидеть три часа, можно заниматься своими делами. Он же все равно сидит и планшет читает. Или можно получить образование искусствоведа и сделаться критиком. Или экскурсоводом. Он же интересуется искусством?
Но почему-то я даже не решался предложить Витьке все это. В принципе, ничего страшного. Существует довольно много людей, которые смысл своей жизни видят не в Службе, а совсем в другой работе. Те же художники, музыканты, писатели, которые не вошли в шорт-лист Рейтинга, но все равно считают искусство своим призванием. Неудачливые спортсмены. И для них есть масса таких работ, монотонных, простых, или же помогающих в том же искусстве или спорте. Из ученых вообще каждый второй служит в одобренных проектах, а работает дополнительно в каких-то своих — и на такую работу Советы выделяют средства и ресурсы, потому что работа ученого может внезапно оказаться более ценной для общества, чем его же Служба.
Но Витька, похоже, сам принцип Службы считал унизительным для себя. Да и не дурак он, сам давно нашел бы подходящую вакансию — если бы хотел.
Помимо Витьки и работы, я продолжал постоянно думать о Марселе. Каждый день мы обменивались сообщениями, и каждое слово в них радовало меня. Она меня помнит. Она ко мне по крайней мере хорошо относится — хотя ведь ничего плохого между нами и не было, но как знать?
Однако эти сообщения вводили меня иногда в недоумение.
«Привет, лисенок!»
(я называл ее лисенком, потому что у нее был острый носик. Я называл ее «марипоса», потому что она была в своих платьях как яркая бабочка, и танец у нее на льду один был, «Полет бабочки»; я называл ее марсианка — потому что Марси, и «чиспа» — Искра, тоже за один из танцев).
«Привет, лунатик!»
(а я был лунатиком, раз она марсианка. И еще я был братцем Кроликом, Шуриком — это из старой комедии, а в ее влюбленном настроении — Тангун, герой корейских древних мифов).
«Как жизнь?»
«Ни шатко ни валко. А у тебя как?»
«Занимаюсь вторым периодом ГСО. Мрак и жуть. А что у тебя не шатко?»
«Да так нормально все. Кости что-то долго нет».
«Работы, наверное, много».
«Наверное. Ты с ним видишься?»
«Нет, когда мне. В музее видел пару раз».
«В музее?»
«Он там помогает, они инсталляцию одну делают. Он с программированием персов помогает».
«Мне не рассказывал. Вот видишь, не только на работе».
«Ну, Марси, он взрослый дядя. Ходит куда хочет».
С Марси происходило что-то неладное. Сама она никуда уже не ходила. «А зачем, у меня все равно ничего не получается. За что ни возьмусь — все точно провалю». Я напоминал, что раньше было не так. Марси говорила, что раньше и она была другой, а вот сейчас, видимо, ее заболевание… или что-то еще. Мне в самом деле становилось жалко Костю, потому что даже если Марси ему ничего и не говорила по поводу задержек вне дома, то все равно это недовольство невозможно не чувствовать. Она напоминала капризного ребенка, который хочет постоянного внимания родителей и не может занять себя сам…
Дико. Совершенно непохоже на ту девочку, которую я знал. Та могла до утра протусить на каком-нибудь фестивале, на который я отказался пойти — я-то ведь интроверт. И всегда вокруг нее была толпа людей. И она смеялась, танцевала, и все радовались вокруг…
В конце концов я дозвонился до своего коллеги по пансиону, Матвея Оленева. Он переехал в Барановичи, закончил еще психологическую академию и теперь трудился психотерапевтом. Матвей и в нашем пансионе, будучи тогда простым салвером, специализировался на психологии и психиатрии — беседы, валидация, поддержка умирающих, сопровождение горя и траура. Некоторые салверы заканчивают дополнительный курс и могут служить первичными психотерапевтами — кому-то поможет простой разговор, рекомендации, обычные методы терапии — например, когнитивно-поведенческая, а кого-то нужно направить к более серьезному специалисту, психологу или врачу.
По этому вопросу я мог обратиться только к Матвею. Любой другой, не знакомый мне психосалвер или психолог, послал бы меня с такими запросами подальше.
Мы обменялись приветствиями и поделились текущими новостями — в общих чертах мы друг о друге все знали, слухом земля полнится. Матюха рассказал между прочим, что они с женой ожидают малыша.
— Здорово! Поздравляю.
— А ты как? — поинтересовался Матвей. — Движется что-нибудь на личном фронте?
Я махнул рукой. Все как обычно — по уши в проблемах окружающих… И ведь вроде бы синдромом помощника я не страдаю.
— Слушай, я у тебя спросить хотел. Помнишь мою бывшую?
И я начал рассказывать о проблемах Марселы и моем впечатлении от нее. Матвей слушал внимательно, сдвинув брови.
— Да, звучит не очень хорошо. Но ты же понимаешь, что заочные диагнозы…
— Я все понимаю, — торопливо сказал я, — и у нее есть и очный диагноз. У меня другой вопрос — чем я могу помочь?
— А биохимия? Анализы, сканы мозга, есть?
