Пирожное оказалось совершенно безвкусным. Я оставила половину на тарелке. Видимо, вкус фальсифицированных продуктов воспринимался лишь через призму психоэффекторов — а мои ноздри были надежно защищены от распыляемых веществ.
Бинх провел карточкой над интерфейсом стола — в этой части Федерации, в отличие от США, в граждан так и не стали вживлять чипы, все пользовались старинным платежным средством, существовали даже смешные реальные деньги в виде бумажных полосок. Мы поднялись и вышли, преследуемые новым официантом, который сердечно прощался с нами и пытался всучить пластинки с меню следующей недели.
— И что, — спросила я на улице, — все эти люди по-прежнему работают за БОД?
— Да, конечно. Даже неприлично говорить о работе за какое-то вознаграждение. Теперь считается, что работа — любая, например, официанта или мусорщика — это счастье, которое должно вызывать приступы энтузиазма.
— Такое мнение пытались внушать людям и десять лет назад. Но сейчас, похоже, внушили.
— Вот именно. Средства к существованию, и главное — для того, чтобы раскупались потребительские товары — люди получают вне зависимости от работы. Ну конечно, за неповиновение — например, отказ работать — содержания могут лишить, это называется штрафы, санкции или еще как-то. Специалисты со средним и высшим образованием помимо БОДа получают что-то и от работодателя — трудовую премию. Но в настоящий момент эта премия не поступает никому на руки — она заранее распределена по кредитам, которые специалист не может не взять. Скажем, врач или менеджер среднего звена живет получше простого работяги — у него собственный дом, две машины, поездки в отпуск — но даже у него нет так называемых свободных средств. Работяги выполняют важную общественную функцию потребления в низшем классе, а лучше обеспеченные специалисты — потребления более дорогих и качественных товаров.
— Так было и раньше.
— Верно, так было здесь и десятилетие назад, но разница в том, что сейчас люди всем довольны и счастливы. Они с энтузиазмом работают и радостно потребляют. Своего рода пародия… знаешь, в ХХ веке фашизм был обезьянничаньем социализма — вплоть до копирования внешних атрибутов рабочего движения, и даже создания собственных профсоюзов. Так и теперь капитализм умудряется как в кривом зеркале отразить коммунистическое общество…
— Но у нас там, где еще сохранился ручной монотонный труд, люди выполняют его с сознанием долга перед обществом, но уж никак не с cудорожным восторгом.
— У нас люди естественные — а здесь трудовой энтузиазм создается искусственно. Пародия на известную максиму «от каждого по способностям — каждому по потребностям». На потребности им выдается БОД, а по способностям их выжимают досуха с помощью таблеток.
Мы спустились на нижний ярус, в исторический центр. Ратуша так и не была восстановлена после войны, а вот Колонна Марии по-прежнему высилась посреди площади — с той разницей, что втыкалась не в бездонный небесный купол, а в скромный квадрат, окруженный верхними городскими ярусами.
— Как же ты здесь работаешь, Бинх? — спросила я. Он пожал плечами.
— По-прежнему, конечно, не получается. О пролетариате и речи не идет. Я долго пытался, прежде чем согласовал с руководством изменение тактики. Аналитики дали добро… Сейчас я работаю с сектантами. Видишь ли, некоторые с самого начала отвергали психоэффекторы, носят фильтры и не принимают таблеток. Это сектанты, эзотерики… К сожалению, тот случай, когда можно сказать, что у них в голове своих психоэффекторов полно. Но те хоть не химические. Их можно убеждать, объяснять что-то на когнитивном уровне. Я работаю с несколькими сектами — религиозными и эзотерическими…
— Но это же все страшные фрики, разве нет?
— Верно. Они не совершат революции. Но когда она все-таки произойдет — теперь уже очевидно, с помощью внешних сил — нам понадобится любой здоровый человек. Я готовлю почву для будущего переустройства.
Бинх, разумеется, был бесконечно прав. Но тогда это произвело на меня тяжелое впечатление. И сама его работа показалась страшной и неблагодарной. Не столь опасной, как в моем случае — сколь муторной и противной. Я бы ни за что не хотела поменяться с ним местами. И еще угнетал тот факт, что фактически население Федерации никогда не придет к революционным преобразованиям само по себе, и мне казалось некрасивым, что придется вторгнуться в это пространство, завоевать обычным путем… разве революция — не естественное дело угнетенных, разве не они сами должны покончить со своими угнетателями? И если это будет не так — каким образом мы объясним этим людям, что освободили их. Освободили — от чего? От приятного трудового энтузиазма и бурного потребления? От наркотиков? — ну да… Но если у людей нет воли и стремления избавиться от наркотической зависимости — то это принудительное лечение.
