А я уже переставал быть объективным. Из всего, что я изучил, передо мной вырисовывался облик людей, в которых можно было влюбиться. Сам Воронков, Спартак, Маус. Иволга, конечно. Апрель. По крайней мере то, чему нас учили в школе, не было вовсе уж безосновательным. В условиях голода, нехватки абсолютно всего, практически в безнадежной ситуации они сумели стать влиятельной силой в городе. Они атаковали банды, значительно превосходившие их по силе, и каким-то чудом одерживали победу. Маус в разведке потеряла глаз. Светлана Васильева, Чума, вытащила ее под обстрелом и спасла. Потом Маус в попытке спасти людей из опасной секты убийц попала под облучение, заработала лучевую болезнь и чуть не умерла. От Маус не осталось дневников, писем, она ничего не писала — только то, что о ней рассказывали другие, и это уже было много. Один из бойцов ее взвода был агентом в банде, его разоблачили, он выдержал зверские пытки, но ничего про ГСО не рассказал, это вообще превосходит все представления о человеческих возможностях — а если еще понять, что лет этому бойцу было всего 16… Да и самой Маус было 18 лет. Девочка. Все они были — мальчики и девочки, разве что Ворон и командиры рот чуть постарше. Ну и Боровской тогда уже было за сорок.
— Извините, помешал?
— Нет, ничего, — ответил я, хотя Кэдзуко действительно меня отвлек от работы, двигая стулом. Больше в зале никого не было, так что мы могли говорить вслух.
Директор уселся за соседний столик, положив перед собой древние бумажные газеты.
— Просматриваю довоенную прессу. Кое-что еще сохранилось, — пояснил он, — конечно, все оцифровано, но бывает важно просмотреть на бумаге.
Газеты казались жутко неудобными — как их читали? Огромный формат. Наверное, раскладывали на столе и читали, наклонившись… Или все-таки складывали?
— А как ваши дела, с ГСО? — поинтересовался Кэдзуко.
— Вы знаете, вот по изнасилованиям. Я прочитал вашу статью, нашел все случаи, которые там перечислены, и еще два… И у них всех есть нечто общее — все это были женщины из четвертой роты. Ну посмотрите… в других ротах вообще не было принято разделять наряды и патрули на мужскую и женскую работу. Женщины и девочки ходили в патрули. Маус даже командовала взводом, и она была не одна такая. И изнасилования встречаются только в четвертой… И что важно, когда были вот эти расстрелы… расстреляли тоже только людей из четвертой роты. Вам не кажется, что эти вещи как-то связаны?
По мере того, как я говорил, Кэдзуко все мрачнел. Его лицо окончательно стало похоже на сморщенное яблоко.
— Но позвольте, молодой человек… вы хотите сказать, что никаких беззаконий в ГСО не было? Невинные не страдали?
— Ну так, чтобы невинные совсем не страдали, наверное, не бывает, — сдал я назад, — а что до беззаконий… тогда ведь вообще не было никаких законов, государства не было.
— Не ловите меня на слове. Вы прекрасно понимаете, о чем я. А что вы скажете о моей статье?
Я подумал.
— Статья, конечно, интересная, — произнес я дипломатично, — совершенно новый взгляд. Но она мне показалась… немного однобокой. Конечно, я понимаю, хорошего о ГСО и так много рассказывают, дифирамбы поют, а вы хотели, так сказать, разбавить…
Не знаю, почему, но мне казалось, что Кэдзуко разочарован.
— Видите ли, молодой человек, э-э… Станислав. Я просто хочу восстановить историческую правду. Если вы оправдываете то, что творилось в ГСО…
Мне стало неприятно. Такое ощущение, что из тебя буквально выдавливают признание — чтобы ты произнес несколько эмоциональных слов о том, какие чудовища были в этом ГСО! Но у меня, если честно, настроение было как раз наоборот, эти люди мне нравились, я ими снова уже начал восхищаться… хотя и упорно искал доказательств, что все было не так.
— Скажите, Кэдзуко-сан… а почему вы занялись этой темой? Почему вам нужно доказать, что эти люди были… недостойными, жестокими, дикими?
Кэдзуко пожал плечами.
— Я историк, мне ничего не нужно доказать, нужно только установить правду. А правда не всегда бывает приятной. И вы знаете, как прошлое влияет на настоящее. Да, сейчас мы живем вроде бы в удобном, благоустроенном мире. Но я уверен, что если бы не те события, тогда, возможно, сейчас было бы все иначе. И после революции все было бы иначе… вы знаете, если все начать копать, и КБР, и Освобождение, и все, что было потом… Получается, что мы живем в буквальном смысле этого слова на костях. И это нам обязательно аукнется в дальнейшем! Вы увидите.
— Может быть, вы правы, — вежливо произнес я. И углубился в ибук, демонстрируя, что я сюда вообще-то поработать пришел. Однако сосредоточиться было трудно.
