Мы катались еще два часа, пока не объявили о закрытии. И в самом конце Марси наконец прыгнула — причем вполне приличный тулуп.
Переодеваясь, я сиял внутренне. Так или иначе, мне удалось добиться того, о чем говорил Матвей, — ощущения успеха у Марси. Я сам так радовался за нее, что начисто забыл о всех проблемах последних месяцев. Мне казалось, что теперь вообще все пойдет на лад — и с Ершом устаканится, и с этим Цзиньши как-то все выяснится…
Мы сели с Марси в уголке кафе, прихватив по стакану чая и немного печенья.
— Синяков набила на заднице, — поерзала она на стуле. — Аж сидеть больно.
— Ты молодец. Помнишь, как ты Наильку обыграла?
А вот Наиля Турсумбаева из нашей ШК как раз — таки пошла в серьезный спорт. Дошла до бронзовой медали Евразии, и даже несколько лет ее катание числилось Службой (по сути — гораздо дольше, ведь профессионал тренируется не три часа в день, а побольше, даже с учетом нейростимуляторов).
Но один раз Марси стала чемпионкой школы, обыграв, действительно, Наилю.
— Ну… когда это было! — она улыбнулась. — Один раз выиграть может каждый, это случайность.
— Это вовсе не случайность. Ты талантлива. Просто ты не только в этом талантлива, и интересы у тебя были другие, ты же у нас гениальный программист-кибернетик, да и математик так ничего себе.
На лице Марси отразилась непонятная досада. Она обмакнула печеньку в чай и стала есть так жадно, как будто была по-настоящему голодна.
— Какой я кибернетик… тоже так себе. Знаешь, молодая была, много о себе мнила. А потом поняла, что я в общем-то средний специалист. Даже во многом ниже среднего.
Я задумался.
— Нет, Марси. Когда ты была молодая, ты ничего особенного о себе не мнила. Ты просто делала то, что тебе интересно. И была упорной. Ты вообще не задумывалась никогда, какое ты там место занимаешь в каких-то иерархиях, табелях о рангах, рейтингах. Тебе было интересно — и ты каталась, ты решала задачи, возилась с роботами. Иногда занимала какие-то первые места, имела успех — но не это для тебя было главным.
— Ну а потом я перестала иметь успех, — усмехнулась Марси, — и поняла, что не надо лезть и добиваться чего-то, если у тебя нет к этому таланта. Вот Костя… он где бы ни появился — все вокруг меняется, он прямо-таки гениален во всем. Фонтанирует идеями… всех вечно спасает, вытягивает все сложные ситуации. Он незаменим.
— Ну что ж, — сказал я, — люди все разные. Один революцию может сделать, другой свистульку. Я тоже не Костя, так что же мне теперь, ткнуться в подушку и ничего не делать? Комплексовать всю жизнь?
Марси посмотрела на меня. Лицо ее снова показалось мне больным, бледным. Глаза только напряженно сверкали.
— Знаешь, Стаська, с тобой все как-то иначе. Я становлюсь сама собой. Когда ты вот рядом, мне действительно все эти мои мысли такой ерундой кажутся. Ну и что, что нет таланта, надо просто делать то, что доставляет кайф, что интересно, увлекает. Неважно, что у меня получится. Как писатель, он ведь когда пишет, вообще не знает, будут его читать миллионы, миллиарды или десять человек. Или три тысячи. Никакой гарантии нет. Но ведь люди пишут. И это правильно… Ты прав, Стаська. Мне с тобой вообще… как-то легко.
Она умолкла, и в воздухе повисла неловкость. Потому что следующим предложением могло бы быть «и я сделала ошибку, уйдя от тебя к Косте». И это уже граничило бы с подлостью. Я и так очень сомневался, стоит ли мне приглашать ее на каток — ведь я ее бывший, и это… Но салвер во мне победил, желание помочь оказалось сильнее морально-этических сомнений. Однако допускать теперь какие-то воспоминания о прошлом — а ведь хорошо у нас все было, светло, приятно вспомнить — было уже нельзя.
— Тебе прежде всего должно быть легко с собой, — сказал я. — Наедине с собой, понимаешь?
Марси покачала головой.
— Мне трудно. Ты знаешь, я экстраверт. Может, поэтому я очень завишу от оценок окружающих.
— Да ты не зависела от них раньше. Перла и перла как танк — не получается, добьешься все равно. Работала как вол…
— А сейчас не могу, — Марси опустила глаза. — Укатали сивку крутые горки.
