Он погорячился; потерял контроль, превысил все дозволенные рамки. Что сказали бы его родные, увидев окровавленное тело в фамильной библиотеке? По крайней мере мать точно бы потребовала убрать его с глаз долой — она не выносила вида крови. И вообще она была удивительной женщиной — строгой, но справедливой; умной, красивой и своенравной. И сильной. Достойный соперник, победить которого в честном бою практически невозможно. Именно поэтому ренегаты перерезали ее горло во сне, оставив захлебываться ненавистной ей кровью. Корвину тогда было пятнадцать, и юношеской ярости не было предела.
Мужчина медленно выдохнул, погружаясь с головой в воду. Все это было бесконечно давно. Первая кровь врага, кровь его собственной матери на его руках, первые шаги по той стороне… все это сопровождалось свойственной юности горячностью и безрассудством. Война давно закончилась: их растащили по углам, дали в руки утешительный приз, объявив, что победителей нет. Но никогда некромант не признал бы за собой поражения. Даже в ту ночь, когда руки его сводило под тяжестью истекающего кровью тела матери.
Он вынырнул, откинул с лица волосы, закинул руки на бортик; погорячился, слишком погорячился. Интересно, посчитают ли слуги ее труп мусором и поспешат зарыть на заднем дворе, как делали это уже не раз?
У некроманта почти не осталось врагов. Те, что были, давно сгнили в грубо сколоченных дощатых гробах или переварились в желудке зверей, или разложились в болотной трясине… Словом, Корвин умел убивать и одно время делал это с большим энтузиазмом. Лет так сто назад, когда ренегаты попытались пройти Провал и нарушили Договор. Потребовалось совсем немного, чтобы перед глазами отчетливо всплыла нужная картинка — огромная крепость, внутренний двор которой залит кровью. Кровь везде — на плитах, которыми вымощен пол, на стенах, на лестницах, на огромных воротах, которые, разбитые тараном, обломками свисали на покореженных петлях; гора трупов — некоторые относительно целые, а некоторые разорваны в клочья, словно с ними позабавился дикий медведь. В пустых бойницах завывает ветер — и в его вое отчетливо слышатся леденящие душу стоны. И посреди всего этого великолепия стоят двое молодых мужчин. Один, повыше ростом, с белоснежным волосами поднимает с земли сброшенный в пылу битвы плащ, вытирает широкое лезвие меча знаменем поверженного врага и улыбается. Второй — ниже ростом, ветер в бешенстве развевает его длинные черные волосы, голубые глаза, похожие на две льдинки, цепко обводят двор взглядом. В руках у мужчины нет оружия — его меч покоится в ножнах на поясе, но его одежда почти вся промокла от крови.
— Корвин, приятель, ты славно потрудился, — второй, закончив оттирать меч, дружески хлопнул по плечу некроманта. — Больше эти ублюдки сюда не сунутся.
Корвин кивает, медленным шагом обходит двор, изредка останавливаясь перед распростертыми телами. Один жив; сражен мечом, не духами, он зажимает рану на животе и медленно ползет прочь, желая скрыться с глаз чисторожденных. Корвин преграждает ему путь, наступив на скрюченные пальцы, которыми тот пытается ухватиться за неровные плиты; носком сапога переворачивает и досадливо морщится — совсем юнец, да еще и член ордена.
— Прикончи его, — со смешком требует блондин, рывком ставя раненого на ноги.
Корвин молчит. Долго, пристально смотрит в лихорадочно блестящие глаза паренька. А тот в ответ стонет, молит о пощаде.
— Зачем орден напал на меня? — тихим, похожим на шелест вереска голосом спрашивает некромант. — Почему вы приняли сторону ренегатов, нарушив договор?
Мальчишка плачет, трясется от шока и ужаса. Обычный рядовой солдат — он не знает ни планов, ни расположения войск, ни тем более ответов на вопросы «почему». Еще пару недель назад он ел приготовленную заботливой мамашей кашу и бегал на сеновал со сговорчивыми девками, а вот сейчас столкнулся со смертью.
Корвин жестом останавливает соратника — тот уже тянет из ножен меч, которому не терпится продолжить пир; гладит паренька по голове, аккуратно усаживает на пол, прислоняя к стене. Даже дает немного вина из фляги, но не трогает рану, и кровь по-прежнему хлещет из нее, приближая беднягу к той стороне.
— Умирать не больно, — словно читая немой вопрос в темных глазах, отвечает некромант, не сбрасывая со своей руки судорожно вцепившуюся ладонь мальчишки. — Совсем не страшно, я делал это тысячи раз. Ты пройдешь тропою тьмы, и более не будет боли и страданий. Я провожу тебя.
Его спутник негромко фыркает, но ничего не говорит. А солдат словно успокаивается — черты лица чуть заостряются, разглаживаются сведенные муками мышцы, пальцы безвольно соскальзывают с плаща некроманта и глаза закатываются, так и не закрывшись.
— И зачем? — блондин презрительно сплевывает на землю. — Разве тебе не пригодилась бы его душа? Одной больше…
