Осторожно, чтобы не разбудить бабушку, я убрала упавшие ей на лоб короткие пряди волос. Она выглядела намного старше, чем я ее помнила. Кожа на ее лице и на руках казалась очень тонкой, почти прозрачной, и под ней виднелись тонкие синеватые жилки. Глядя на них, я вдруг почувствовала непреодолимое желание, которого не испытывала с самого детства, – мне захотелось прикоснуться к ее сознанию, поговорить с ней без слов, обменяться мыслями. На протяжении стольких лет мне приходилось быть сильной ради себя самой, но теперь мне нужно было быть сильной ради Кэсси. Понимание того, что мне неизбежно придется столкнуться с тем, что увидела дочь в моем будущем, – и не только столкнуться, но и ухитриться остаться в живых, – вызвало у меня детское стремление взобраться к бабушке на колени, укрыться в тепле и безопасности ее мыслей.
Увы, двенадцать лет назад, в день смерти моих родителей, бабушка закрылась от меня. С тех пор мы с ней ни разу не разговаривали без слов.
Я стояла у подножья лестницы и смотрела, как мужчины из коронерской службы стаскивают вниз большой пластиковый мешок с телом моей матери. Кроме него, в черном пластике поместились и моя закончившаяся в этот день юность, и мои надежды на светлое, счастливое будущее, и мое бедное, разбитое на тысячи кусков сердце.
Вот сотрудники коронерской службы достигли нижних ступенек, я торопливо шарахнулась в сторону, чтобы дать им пройти, но налетела плечом на стену. Слезы брызнули из моих глаз, руки взлетели к лицу, колени подогнулись, и я без сил опустилась на пол. Все мое тело сотрясалось от рыданий, которые застревали где-то в горле и никак не могли вырваться наружу.
Неожиданно мое внимание привлекло какое-то движение наверху. Я подняла голову и увидела стоящую на верхней площадке бабушку. Лицо ее было серым, как пепел, расфокусированный взгляд блуждал, а руки дрожали так сильно, что она дважды промахнулась, прежде чем ей удалось взяться за перила.
Совершенно машинально я протянула к ней руки, и мой разум устремился вслед за ними.
«Бабушка?!»
В следующее мгновение меня как будто обдало волной обжигающей боли, сожаления и вины. Она была столь сильна, что если бы я уже не сидела на полу, то, наверное, не удержалась бы на ногах. По каждому нерву словно пробежал яростный огонь, и я едва не зарыдала вновь. К счастью, это длилось всего несколько мгновений. Уже через секунду горячая волна схлынула, словно бабушка наверху перекрыла кран, сдержав огонь внутри себя. В растерянности я снова мысленно потянулась к ней и… не обнаружила ничего. Казалось, бабушка вдруг испарилась, но я продолжала отчетливо видеть ее на ступеньках лестницы. Но ни ее мыслей, ни эмоций я больше не ощущала.
На мгновение наши взгляды встретились. Я увидела, как бабушка чуть склонила голову, потом повернулась и медленно пошла в свою комнату.
На крыльце послышались громкие, торопливые шаги.
– Молли!.. – В коридор ворвался Оуэн. – Молли?! – крикнул он снова и резко остановился, увидев меня на полу. Рухнув рядом со мной на колени, он попытался заглянуть мне в лицо, и я увидела, какие несчастные у него глаза.
– Молли, милая, что случилось? Я только что вернулся и увидел перед вашим домом «Скорую». Скажи скорее, что стряслось?!
– Она умерла, Оуэн. Она умерла. – Я сумела наконец зарыдать, но никакого облегчения мне это не принесло.
– Молли, не плачь!
– Она умерла, Оуэн!!!
– Тш-ш-ш! – Он попытался обнять меня, прижать к себе, но я его оттолкнула. Мне не хотелось оставаться здесь, в этом доме. Я должна была как можно скорее выбраться отсюда… куда угодно, лишь бы не оставаться там, где умерла моя мать.
И, воспользовавшись тем, что Оуэн от моего толчка потерял равновесие и завалился на бок, я вскочила и выбежала в парадную дверь.
– Молли! – крикнул она мне вслед, но я и не подумала остановиться. Я бежала и бежала, с жадностью хватая ртом воздух. Соленый морской ветер развевал мои волосы и врывался в легкие, ноги и руки работали, как рычаги какого-то механизма. В несколько прыжков я пересекла бульвар Оушен-вью и сбежала по каменной лестнице к Бухте влюбленных. Здесь я остановилась и, запрокинув голову к небу, пронзительно закричала.
Я кричала до тех пор, пока не сорвала голос. Только потом я упала на песок и застыла, уронив голову на грудь. Горькие, горячие слезы стекали по моему лицу и падали на колени.
Отец… Это он стал той неистовой океанской волной, которая закружила, захлестнула маму с головой. Он терзал и мучил ее, он не давал ей дышать, пока в конце концов не сломил ее дух. Мама просто устала бороться и пошла ко дну, и злая мутная вода выбросила на берег все, что от нее осталось, как выбрасывала на песок обкатанные волнами осколки стекла. Так не стало моей прекрасной, ранимой, самой лучшей на свете мамы.
– С ней все хорошо, – услышала я над головой голос Оуэна, который говорил с кем-то по мобильному телефону. – Все в порядке, я ее нашел. Она со мной.
