Одна ее ладонь легла на плечо, вторая, снова, на горло. Легкий толчок — и он стоит под потоками воды. Сначала спокойно, глядя в лицо Таари, впившись пальцами в собственные локти. Потом — судорожно открыв рот и едва удерживаясь от того, чтобы вдохнуть воду. Потом перед глазами начало темнеть. Он чувствовал, как дрожит горло в ее руке, как он все-таки вдыхает воду пополам с воздухом, как дергается в захлебывающихся вздохах грудь. И как вдруг стало легко. Как запрокинулась безвольно голова, как закатились глаза, повисли вдоль тела руки. Он не падал только потому что она держала — и в то же время оставался в сознании. Воздуха хватало, чтобы не умирать, но не хватало, чтобы бояться. Он сглотнул, захрипел, выгибаясь, чувствуя, как прошивают его иглы острого наслаждения. Словно в самом деле — последние в жизни.
Он вдруг понял, что уже не стоит в водопаде, а лежит на боку, вытащенный на берег. Тело все еще колотила дрожь, скорее приятная, чем нет. Таари сидела рядом и выполаскивала пену из своих волос. Оглянулась на него, спросила:
— Пришел в себя?
Он кивнул. Медленно подполз к ней, припал губами к полускрытой водой ноге. Она брызнула ему в лицо пеной с пальцев и тут же обняла так крепко, что он догадался:
— Ты испугалась?
— Глупый, — тихо отозвалась она. — Конечно. Ты же совсем не умеешь контролировать свое состояние. Хорошо, что я чувствовала пульс, и, как только заметила, что ты начал проваливаться, вытащила.
Помолчала, зарывшись носом в его мокрые волосы. Спросила:
— Ты помнишь, как тебе было?
— Очень хорошо, — уверенно ответил он.
И это было правдой. В ее руках, в потоках воды он не думал, не боялся, не беспокоился…
«Не был» — подумал Акайо и вздрогнул от этой мысли. Этого ему хочется? Исчезнуть, раствориться в хоть и любимой, но чужой воле? Ответил себе — да. На миг показалось, что с самого начала хотел именно этого, едва ли не с той минуты, когда очнулся в больнице, но он одернул себя. Этого не могло быть. Этого не должно было быть.
Таари встала, выскользнув из его объятий. Отжала волосы, начала одеваться, тоже, видимо, думая о своем. В ночной темноте казалось, что кожа ее светится, как луна, тело скользило в полосатой тени тростников, такое красивое и изящное, что перехватывало дыхание.
Он обожал ее. Боготворил ее. Он падал в этот восторг, как в море, оглушенный, слепой, желающий лишь остаться навеки в его глубине.
Таари оглянулась. Спросила негромко:
— Что с тобой?
Он покачал головой, не умея объяснить. Любые слова были бы слишком похожи на глупое обвинение — ты так прекрасна, что я мечтаю в тебе утонуть. Но это ведь не ее забота. Море всегда остается морем, научиться плавать — дело ныряльщика.
Звук храмового гонга выдернул его из сна, больше похожего на больное забытье, чем на отдых. Тяжелый гул уже затихал, а он смотрел в синее небо, пустой, как суп бедняка, сваренный из обрезков бамбука и щепоти риса. Слышно было, как собрали пиалы, понесли мыть к ручью вместе с котелком. Рюу спросил:
— Кто сегодня в храм? Я точно пойду, мы же еще не спешим?
Таари отказалась, а Акайо неожиданно для себя встал, кивнул:
— Я с тобой.
Вышел на лестницу вместе с Рюу, Кеншином и Наоки, сделал первый шаг вверх по ступеням. Молитва предкам не шла на ум, вместо нее отчетливо и горько вставали вопросы.
Кто он? Зачем он живет?
Старые ответы погибли в крепости, оказавшейся лабораторией, а новых так и не родилось. Не считать же ответом это чуть приугасшее чувство, желание быть рядом с Таари? Он ведь думал когда-то, что похож на имперскую жену, которым правила предписывали быть не столько человеком, сколько частью супруга.
Нужна ли Таари такая часть? Хочет ли он жить только ради того, чтобы быть рядом с ней?
Нет. Даже если окажется, что ей подходит человек, не существующий за пределами отношений, он не хочет быть таким.
Но для чего ему жить? Что можно сделать своим смыслом?
Храм приближался, рядом шли люди, традиционная одежда сливалась в единый поток. Кажется, в Эндаалоре у каждого своя цель — что-то доказать, выяснить... Интересно, что было смыслом жизни у Лааши. Жалко, теперь не спросишь.
Лестница кончилась, а ответ не появился. Акайо отодвинулся от входа, замер в углу, потерянный. Мимо прошел монах, Акайо подавил желание поймать его за рукав. Спрашивать здесь о смысле жизни — все равно что расписаться в предательстве. В Ясной империи жили, чтобы служить, каждый был шестеренкой в огромном механизме. Другого ответа не могло быть.
Подошел Кеншин, остановился рядом, не глядя в лицо. Спросил:
— Идем обратно? Не хочу слушать легенду.
Акайо кивнул. Сейчас он почти злился на себя за то, что поднялся сюда, очевидно ведь было, что в храме он ответа не найдет. Ответы на такие вопросы всегда таятся внутри собственного сердца. Спросил вдруг:
— Почему ты не пошел в деревню? Даже если бы тебя узнали...
— Потому что не хотел вспоминать, — резко бросил Кеншин. Посмотрел внимательно, уточнил неожиданно спокойно: — Что ты на самом деле хочешь спросить? Как я смог жить после этого?
Акайо кивнул с облегчением. Кеншин поджал губы, уставился под потолок храма. Сказал:
