Между отцом и мною установилось ледяное молчание. Мы избегали друг друга. После ужина, который мы провели также молча, я больше не могла выдержать гнетущую атмосферу в доме. Я должна поговорить с отцом, иначе я этой ночью не сомкну глаз. Влажными руками я постучала в дверь его рабочего кабинета.
- Входи, Елизавета, - раздался его ясный, глубокий голос в коридоре. Ясновидение, как у Колина. Я судорожно сглотнула. Казалось, мое горло внезапно стало узким, и у меня возникло безумное желание вооружить себя чем-нибудь. Осторожно я переступила порог.
Папа сидел за своим письменным столом, который почти совсем был пуст. Очевидно, он провел часы в размышлениях, проводя пальцами по своим волнистым волосам. Они торчали в разные стороны, что еще больше подчеркивало его глубоко посаженные глаза. Я больше не могла рассматривать его так же непринужденно, как раньше.
Он больше не был для меня прежним. Повсюду я искала следы и улики. Безмолвно я уселась на зеленый диван и уставилась на пальцы ног в чулках. Я слышала, как папа глубоко вздохнул.
- Ладно, значит, ты хочешь знать правду, Элиза?
С удивлением я подняла голову и вопрошающе посмотрела на папу. Он выдержал мой взгляд с невозмутимым спокойствием.
- Да, хочу, - сказала я. Неужели все так просто?
- Хорошо. Вообще-то, я не должен этого делать, но ты моя дочь и речь идет о твоей безопасности. Поэтому, в виде исключения, я нарушу врачебную тайну.
Врачебная тайна? Это еще что за история?
- Этот вчерашний юноша...
- Колин, - перебила я его.
- Да, Колин. Он является одним из моих пациентов, - невозмутимо продолжал папа. - Тяжелый случай. Очень умный и в прекрасной физической форме. Однако он страдает опасным сочетанием бредовой шизофренией и пограничными расстройствами. Это приводит, кроме всего прочего, к тому, что он преследует и пытается привязать к себе людей, рассказывая им выдуманные истории, чаще всего юных девушек. И тем приятнее, если при этом он поливает грязью их родительский дом.
Я растерянно молчала. Неужели Колин психически болен? Преследователь? Я искала глаза отца, но он задумчиво смотрел на свой книжный шкаф.
- Тогда вчера ты вел себя не очень-то профессионально, - сказала я надтреснутым голосом.
- Элиза, чего же ты от меня ожидала. В конце концов, здесь идёт речь о моей дочери. Никакой отец не будет смотреть с удовольствием на то, как такой тип как он, присматривается к его девочке.
- Он не присматривается ко мне, - возразила я резко. Этого точно нельзя было утверждать. - Он меня посылал снова и снова.
- Но не сразу, не так ли? - спросил папа. Это прозвучало как-то торжествующе. - Он тебя к себе подпускает, организовывает встречи, а потом снова посылает. Пфф. Я же сказал, преследователь. Сначала пряник, потом кнут. Так они заполучают свои жертвы.
- Я не жертва. Я сама посещала его, по своей воле, - подумала я, но не смогла это высказать. И всё же. Если папа говорил правду, то она была отрезвляющей. Тогда Колин был самым худшим выбором из мужчин, который я когда-либо делала. А я делала его уже пару раз.
- Что он тебе такое рассказал? - осторожно спросил папа.
Что-то в его позе заставило меня насторожиться. Может быть, будет лучше не выкладывать всё, а притвориться глупой.
- Вообще-то то, что ты сумасшедший. И я ему почти поверила, - ответила я нерешительно. – Какую-то историю об украденных сновидениях и чувствах. Не знаю. Я не очень хорошо поняла.
Папина рука дёрнулась. Потом самообладание вернулось к нему. Ты врёшь, подумала я с негодованием. Ты всё ещё врёшь.
- Мне очень жаль, что я был так зол, Элиза. Но, пожалуйста, держись от него подальше. Если он тебя ещё раз побеспокоит, то немедленно дай мне знать об этом, - он улыбнулся мне, пытаясь расположить меня к себе. А это он умел.
- Как я уже сказала, он не преследовал меня, - сказала я холодно.
- Пока ещё нет, - исправил меня папа.
- Но если он такой сумасшедший и больной и такой опасный, почему он тогда спокойно гуляет на свободе?
Папина рука снова дёрнулась.
- По закону, Элиза. В этой стране по-прежнему трудно арестовать преследователя. А он ещё пока что никому не нанёс серьёзные телесные повреждения. Но если бы это зависело от меня ...
- Конечно, - согласилась я с ним ласково. - Тогда он давно сидел бы за решеткой. Навсегда.
Какая ирония судьбы. Папа всегда был противником закрытого отделения, я точно это знала. Для него оно было актуальным только тогда, если жизнь пациента или других была в опасности. И даже тогда он говорил, что решетки на окнах и валиум были далеко не самыми хорошими средствами для лечения.
- Я думаю, эта тема превышает твою компетенцию, Елизавета, - сказал он. - Я попрошу завтра коллегу, чтобы он взял лечение на себя. Это самое лучшее для всех участников. А домашний арест не отменяется - для твоей же безопасности. Спокойной ночи.
Я встала и покинула без комментариев его кабинет.
- Ты держишь свою дочь за дурочку, - прорычала я, пока поднималась по лестнице.
Я бы его с удовольствием спросила, как же зовут этого ах-такого-больного пациента. Как его второе имя и фамилия. Потому что они ни разу не были упомянуты.
