Вскоре после развода я уволился со службы, переехал в этот район и поступил в МТС инструктором-бухгалтером. Правда, в деревне я никогда не жил, но счетное дело знал, а колхозное хозяйство, думал, изучу, — не боги горшки обжигают.
Не прошло и недели — вызывает меня директор: «Поезжай, говорит, в колхоз «Первое Мая», сделай там ревизию», — и подает письмо. Пишет председатель ревкомиссии Буслаева, что у них председатель колхоза вместе со счетоводом разворовывают колхозное добро.
— Хорошо, — говорю, — еду.
Вечером поездом выехал на соседний разъезд и наткнулся там на деда Егора, приезжавшего из колхоза за почтой. С ним и направился к месту командировки.
Была вот такая же морозная погода. Я сидел, зарывшись в солому, и поглядывал на звезды из-за спины деда Егора. Дед в широченном тулупе сидел, как пень, неторопливо погонял лошадь.
Я заговорил было о делах в колхозе, но он отвечал односложно и неохотно.
— А ты по каким делам к нам едешь? — вдруг спросил он, обернувшись ко мне, и постучал кнутовищем по чемодану.
— На ревизию.
— А-а, ревизор, значит… — Дед почмокал губами, помахал кнутом и снова обернулся ко мне. — Тогда тебе, первое дело, надо с Буслаевой поговорить.
— А что Буслаева скажет?
— Да уж она скажет… Этот человек знает, что и к чему…
И как я ни пытался что-нибудь узнать о Буслаевой, о колхозе, дед Егор по-прежнему уклонялся от разговора, отвечал неопределенно, вроде «оно конешно» или «кто его знает?»
В правлении колхоза, куда я вошел, горела керосиновая лампа, подвешенная к потолку, но было тихо и пусто. Вдруг слева в дощатой перегородке приоткрылась дверь, и старушечья голова в черном платке хмурыми глазами осмотрела меня.
— Вам кого? — спросила она. Поверх головы старухи высунулась другая девичья, с широко открытым от любопытства ртом.
— Мне бы председателя, — говорю.
— Нету председателя, — сказала старуха.
— А он будет?
— Может, и будет, — и она прикрыла дверь.
За перегородкой приглушенно зашушукались, потом девчонка рассмеялась чему-то, и вновь установилась тишина.
Время шло, председателя не было. Из-за перегородки доносились звон посуды и негромкий разговор. У меня засосало под ложечкой — захотелось есть.
Вдруг мне снова послышалась фамилия Буслаевой. Это в третий раз за сегодняшний день. Я невольно прислушался. Говорила старуха:
— Ты, вот что, шибко к ней не прислоняйся. Попадешь ей в руки — потом не вырвешься…
— Ну и что? — послышался голос девчонки. — Все туда ходят, не я одна…
— Она тебя улестит, — продолжала старуха, не слушая ее. Щелкнув сахаром так звучно, словно ударили молотком по ореху, она принялась пить чай. — Улестит и не заметишь… Знаешь, что она с Иваном Спиридоновичем сделала?
И старуха перешла на свистящий шепот. Сколько я ни пытался слушать — ничего не разобрал. Интересно, что за человек Буслаева? Дед Егор о ней хорошо отзывался, а старуха пугает ею свою дочку…
Время уже девятый час. Я постучал в перегородку:
— Послушайте, председатель придет сегодня или нет?
За перегородкой зашептались.
— Не придет, — проскрипела старуха. — Он в Сосновку на похороны уехал. Тетка евойная померла, хоронить поехал.
«Вот, старая карга! — подумал я. — Чтобы ей раньше сказать… Надо устраиваться где-то на ночлег, на бабку эту рассчитывать нечего».
На улице темно и холодно, редкими огоньками светились окна изб. Пройдя вверх, я свернул во двор небольшого домика. До сих пор не знаю, почему я свернул тогда сюда? Были и другие дома, где еще не ложились спать, но именно этот домик чем-то приманил меня.
Сени были не заперты и, нашарив впотьмах дверную скобу, я вошел в дом. На кухне царил полумрак, маленькая настенная лампа чуть освещала простенок, покрытый обоями. Под лампой за столом сидела женщина и ужинала. Я назвал себя и попросился переночевать.
— Ночуйте, — сказала она.
Это была женщина лет тридцати, с лицом такой спокойной русской красоты, про которую еще Некрасов сказал:
На ее будто выточенном лице, тронутом легким загаром, были удивительными глаза, синие, бездонные, с длинными черными ресницами. Знаете, есть такие тихие синие омуты где-нибудь у старой мельницы, заросшие ивнячком и черемушником; они так и тянут к себе своей таинственностью, манящей бездной, и в них почему-то хочется утонуть.
Хозяйка была одета по-домашнему. Ее белые плечи и руки невольно притягивали взгляд, хотя я старался не смотреть на них; она как-то легко и гордо держала голову, вокруг которой толстым жгутом лежали светло-желтые косы. И вся она — ладная, красивая, показалась мне каким-то чудом из сказки, в этой простой деревенской обстановке.
— Ишь, как запел, борец за счастье! — хохотнул белобрысый.
— Перестань, — вдруг резко сказал молчавший до сих пор старик и строго посмотрел на него.
Кончив пить чай, мы по-прежнему сидели за столом и слушали рассказ. Наша дежурная Шура, вошедшая за остывшим самоваром, задержалась да так и осталась стоять, прислонившись к теплой печке.