Буслаева повесила трубку и поправив сбившуюся шаль, пошла из кабинета, даже не взглянув в мою сторону. У меня не хватило смелости остановить ее. Выйдя из правления, я долго смотрел ей вслед, как она легко шла по снежной тропке улицы, еще сумрачной от медленно уходящей ночи.
Кто-то тронул меня за рукав. Это дед Егор; он в старом полушубке, подпоясанном цветастой опояской, в кожаных рукавицах и шапке, у которой одно ухо стояло торчком, отчего дед казался разухабистым задирой-парнем.
— Ты, что, ревизор, оглох что ли? Я шумлю, шумлю, а ты навроде глухаря… Ну как, побеседовали с Буслаевой?
Я махнул рукой. Дед Егор поглядел на меня пристально и проговорил:
— Пойдем ко мне чай пить. Старуха обещала шаньги пекчи, больно мастерица она их стряпать, с непривычки язык съешь. Ей-бо!
Мы пошли.
— А я ходил на конный двор лошадей поить. Иду, гляжу, стоит человек у правления и вроде бы знакомый. А допрежь того Буслаева пробежала… Да-а. — И дед Егор опять посмотрел на меня. — Она женщина такая… Одно слово — герой.
Вернувшись в правление, я встретил чем-то встревоженного счетовода. Он торопливо отвел меня в сторону и, ткнув пальцем через плечо, таинственно спросил:
— Видел?
Я огляделся: на дверях шкафа, рядом с замком, белела дощечка с сургучной печатью.
— Что это? — спросил я.
— Опечатала, — задыхаясь прошептал счетовод, — Буслаева опечатала. И шкаф, и склад, и амбары, все! — Он пугливо оглянулся. — Комиссию из района вызвала… Что теперь будет?
Он с надеждой посмотрел на меня, но не найдя, видно, ответа в моих глазах, со стоном опустился на стул.
У стены стоял мой чемодан. Я удивился: как он попал сюда?
— Она, она, — простонал счетовод. — Принесла, бросила и ушла.
Три дня я прожил у деда Егора, не раз пытался повстречать Машу, поговорить с ней. Нет, не любовь меня влекла к ней, любви не было, я лишь помечтал об этом. А искреннее желание принести извинения этой хорошей, честной женщине, за обиды, за зло, причиненное мной. Но все было напрасно — она не захотела меня видеть…
Рассказчик замолчал. Мы тоже сидели молча, и лишь храп белобрысого, спавшего на койке, нарушил тишину.
— С работы, конечно, меня выперли, — улыбнулся Степан Алексеевич. — И поделом! Обвели меня жулики, как мальчишку.
А связи теперь с колхозом не теряю. Писал Маше, но ответа так и не получил. Лишь дед Егор сообщает мне колхозные новости, да жалуется, что бабка Степанида стала крепко сдавать.
Вот и вся история. Так и не нашел я «тихого счастья». Разные у нас были взгляды на счастье: у меня одно, у Маши другое… Счастье Маши было не в тихой заводи, а на самой струе жизни, как на речной быстрине, где всегда беспокойно и трудно, но вода течет чистая и прозрачная…
— Степан Алексеевич, — вдруг спросила Шура, — а эта Маша, случаем, не Марья Андреевна из Березовки, председатель колхоза?
Степан Алексеевич с любопытством посмотрел на Шуру, но ничего не сказал. Потом, виновато улыбнувшись нам, закурил, оделся и вышел на улицу.
Мы стали укладываться спать.
Рябинин высунулся из кабины и оглянулся: следом за ним, растянувшись по дороге, пылили три «ЗИЛа», трясясь на выбоинах нарощенными бортами.
«А где же еще один?»
Спустившись в неширокую балку, он свернул с дороги и заглушил мотор. Машины подходили, становились рядом.
— В чем дело, Андрей? — спросил Самигуллин.
— Отстал кто-то.
Подошли Барей Муфтеев, пожилой темноусый шофер, и Вася Кашин, розовощекий, как девушка, шофер-первогодок.
— Пестрикова нет, кого же еще больше, — сказал Самигуллин, вытаскивая из кармана сигареты. — Я предупредил не брать его в группу, так все ты…
Он чиркнул спичкой и, повернувшись спиной к ветру, закурил. Рябинин ничего не ответил, лишь посмотрел ему в бритый затылок и перевел взгляд на дорогу, туда, где она, выбегая на увал, сливалась со степью, становилась неразличимой в надвигающихся сумерках. Дорога была пустынна.
— Гошка теперь не скоро, — заметил Вася. — Возле столовой посадил какого-то дядьку с мешками.
— Так и знал, «левачит», — сверкнул глазами Самигуллин. — Как в рейс, так грузи меньше, мотор слабый, а на сторону — и мотора не жалко… Гнать его надо!
Большой, плечистый, в легкой рубашке, несмотря на холодок осеннего вечера, Самигуллин стоял, широко расставив ноги, и торопливо курил, сурово поглядывая на Рябинина, старшего их группы.
Вот уже месяц, как они — посланцы города — возят зерно с токов совхоза на элеватор. До станции далеко, но их норма — два рейса в сутки. Ночуют они на токах, в машинах, лишь в редкие дни заглядывают на квартиру в поселок центральной усадьбы.
— Брось, Сашка, не злись, — сказал Рябинин Самигуллину и дружески похлопал его по тугой коричневой шее. — Вот приедет Пестриков, тогда и поговорим… А сейчас — двигаем домой.
Пестриков вернулся, когда они, отмывшиеся от степной пыли, сидели и ужинали.
Хозяйка, собрав на стол, ушла к себе в горенку. Разливала чай ее дочь Оленька. У нее большие серые глаза, которыми она доверчиво поглядывала на шоферов.