Зная по жалобе, что ревкомиссия колхоза проводила инвентаризацию имущества, я попросил вызвать председателя ревкомиссии Буслаеву. К моему огорчению, посыльная — вчерашняя угрюмая старуха, сообщила: Буслаева уехала с бригадой сеновозчиков за кормами.
Надеясь, что встречусь с Буслаевой вечером, я решил продолжать проверку.
Вскоре пришел председатель колхоза, уже немолодой, грузный человек, с воспаленными глазами. Он молча со мной поздоровался, и, узнав о цели приезда, также молча ушел к себе в кабинет и через час уехал на ферму.
Я работал, не разгибая спины, до самого обеда. Иногда, между столбиками цифр, вдруг выплывало милое лицо моей хозяйки. Где она сейчас и кто она? Спрашивать об этом счетовода я не хотел, его жуликоватый вид останавливал меня вести разговоры на темы, не относящиеся к делу.
На обед мы вышли из правления вместе со счетоводом. Я не знал, куда пойти обедать. К хозяйке? — пожалуй, неудобно. Разве в столовую?
— Какая у нас столовая? — возразил счетовод. — Зайдем ко мне, пообедаем, что есть…
Я решительно отказался. Он стал настаивать:
— Это же рядом, вон видите? — и он показал на пятистенник с новыми тесовыми воротами. — Хозяйка сегодня лапшу с гусятиной варила. Аль вы не уважаете гусятину? Или боитесь? Пойду, мол, покушаю и вот — продался. — И он визгливо хохотнул. — А вы не бойтесь. Разве вы такие дешевые?
«Да что, в самом деле, — подумал я, — не купит же он меня за обед». И я повернул к дому счетовода.
Жена его, еще не старая женщина, в противоположность мужу полная и румяная, проворно заметалась по дому. И вот на столе появилась дымящаяся лапша, тарелка соленых помидоров и… бутылка водки.
Я немножко поморщился, когда увидел эту посудинку с белой головкой, врага всех ревизоров. Но лапша так аппетитно пахла, хозяйка так мило упрашивала, я не удержался, выпил стаканчик и закусил помидором.
За лапшой я не заметил, как опрокинул второй стаканчик, и вот уже счетовод не стал казаться мне таким жуликоватым. Я видел, что это хоть и хитрый, но хлебосольный хозяин, который хочет накормить приезжего человека, попавшего в трудное положение. Что тут особенного?
Хлопнула дверь и в дом вошел председатель колхоза. Счетовод кинулся к нему, принял полушубок, шапку. Хозяйка заметалась по комнате, принесла из горницы стул.
— Пожалуйте, Иван Спиридонович, — пропела она и вытерла стул фартуком, — садитесь, закусите, чем бог послал…
Я не удивился, когда на столе появилась вторая бутылка. Мы выпили, закусили. Потом начался разговор о том, о сем, и чем больше пили, тем он становился громче и откровеннее. Счетовод оживился, сыпал шуточками, анекдотами, заставил жену поджарить яишницу с салом, а сам подливал и подливал в стаканы. Я совсем опьянел, пел песни в обнимку со счетоводом, называл председателя Ваней и под конец проболтался, что мол, люди вы хорошие, как я убедился, и не надо бы к вам приезжать, да вот Буслаева жалобу написала…
Ох, что тут поднялось! Чего только не говорилось об этой Буслаевой! И что она такая, и сякая, что от нее людям житья нет; что она первая в колхозе склочница и мужа своего ни за что в тюрьму посадила и подбивает колхозников против Ивана Спиридоновича, чтобы его сняли, видимо, сама метит в председатели…
Долго мы гуляли. Только поздно ночью я с трудом дотащился до своей квартиры. Хозяйка моя еще не ложилась спать, в окнах горел свет.
«Ждет, — подумал я, — Машенька меня ждет… Сейчас я ей все скажу. Пусть знает…»
— Маша! — закричал я, едва переступив порог. — Машенька, — и пошел к ней с раскинутыми руками.
Но она так гневно посмотрела на меня, схватила с сундука шубку, шаль и выскочила на улицу.
— Маша! — метнулся я за ней в сени. — Ты куда? Подожди! — Но ее и след простыл.
Я вернулся в дом. «Придет, — думаю, — никуда не денется. Куда от меня бежать? Просто обиделась, что не пришел вовремя… Их, женщин, тоже понимать надо, сочувствовать…»
С пьяных глаз я долго болтал сам с собой, кое-как разделся и лег в постель. «Придет, — думал я, засыпая, — тогда мы с ней договоримся…»
Проснулся я рано, лишь начало светать. Чертовски трещала голова. Вспомнив вчерашнее, я, как ужаленный, вскочил с постели. Хозяйки не было, похоже, что как ушла вчера, так и не возвращалась.
«Что я наделал?» — с ужасом подумал я, торопливо одеваясь. Мысли у меня путались и все вертелись вокруг того, что я — ревизор, пил вчера с жуликами, а потом чем-то обидел Машу, обидел так, что она ушла и не ночевала дома.
В правлении колхоза было темно. Из-за неплотно прикрытых дверей кабинета председателя пробивался лучик света, и женский голос кричал по телефону далекому собеседнику:
— Это я, Буслаева… Да, я… Вчера пьянствовал, с председателем колхоза. Как — кто видел? Весь колхоз видел.
Я рванул дверь и остолбенел: по телефону говорила моя Маша. Боже мой! Значит Маша — Буслаева? Она что-то еще кричала в трубку, а я стоял растерявшийся и жалкий, как побитая собака, не отрывая от нее взгляда. Стыд комком подступил к горлу, мне хотелось схватить себя за волосы и бить головой об стену.