Однажды с утра потеплело, пошел дождь. Он шел с перерывами весь день, дорога раскисла, стала тяжелой. Все же шоферы поехали во второй рейс. Лишь Пестриков отказался от поездки.
Вечером они не застали дома ни Пестрикова, ни Оленьки. Хозяйка сказала, что Оленька ушла с Гошкой в кино…
Утро выдалось ветреное, но без дождя. Рваные облака висели над степью, в их разрывах виднелось небо и торопливо спешащие куда-то звезды.
Против обыкновения Оленька вышла провожать шоферов. Все видели, как она сунула Пестрикову небольшой бумажный сверток.
Доехав до элеватора и сдав зерно, они купили в ларьке хлеба, круг колбасы и, отъехав от поселка, свернули на обочину дороги позавтракать.
Выложив на брезент продукты, шоферы уселись в кружок и настороженно смотрели, как Пестриков не спеша разворачивал Оленькин сверток. В нем оказались помидоры и пирожки с мясом.
Заметив взгляды шоферов, Гошка коротко хохотнул:
— Как говорится, результат наших встреч. Что поделаешь — я человек без претензий, мне хороша и такая компенсация, — самодовольно закончил он, беря в рот пирожок.
Шоферы опешили — это было дико и неожиданно.
— Врешь, мерзавец!
Самигуллин, крикнув, проворно вскочил на ноги. Вслед за ним поднялись и остальные. Пестриков испуганно уставился на них, перестав жевать.
— Зачем мараешь девку? — спросил Барей, сердито топорща усы.
— Вот гад! — вздохнул Вася, красный от возмущения, с ненавистью глядя на Гошку.
Самигуллин шагнул к Пестрикову и сильным рывком приподнял его с земли.
— Ты знаешь, что делают с такими, как ты? — спросил он перепуганного Пестрикова, притянув его вплотную к себе.
Рябинин подскочил к Самигуллину, взял его за руки:
— Подожди, Сашка, отпусти его… Ну! Тебе говорят? — сердито крикнул он.
Самигуллин нехотя разжал руки.
— Вот что, друг, — нервно сказал Рябинин озирающемуся Пестрикову. — Всему бывает предел. Девушку позорить мы не позволим! Ясно? Давай убирайся отсюда к чертовой матери! Садись на машину и уезжай в город. Скажешь в конторе что-нибудь, придумаешь причину, — ты на это мастер. Но чтоб и духу твоего здесь не было!
Пестриков сжался, глаза его воровато забегали по сторонам; он поднял с земли берет и, вихляясь, пошел к машине. На полпути обернулся, взглянул на Рябинина:
— У меня на квартире ватник остался. Может, съезжу, возьму?
Вася быстро снял с себя стеганку, кинул ему:
— На, только уезжай.
Они долго смотрели вслед Пестрикову, пока его машина не скрылась за бугром.
Весь день они работали, не разговаривая друг за другом, словно стыдились чего-то. Было пасмурно на душе. Погода вновь хмурилась, обещая ненастье. Степь тревожно молчала, щетинилась поблекшими травами.
Возвращаясь в поселок из второго рейса, Рябинин остановил машину у степной балки. Долили воды в радиаторы, осмотрели баллоны и сошлись покурить. Долго молча стояли, попыхивая сигаретами, глядели в пустое небо, в надвигающуюся со всех сторон темноту. Наконец Вася не выдержал:
— А что скажем Оленьке?
Муфтеев погладил усы.
— Да-а. Неловко перед девкой. Похоже, любит она его.
— А что тут неловкого? — возразил Самигуллин. — Скажем прямо, что он прохвост, и все… Она поймет.
— Нет, не поймет, — покрутил в сомненье головой Муфтеев, — удар будет… Как же — первая любовь!
Рябинин промолчал, стоял неподвижно, курил.
Так, ничего не решив, они поехали дальше…
В комнате было празднично, ярко горела лампа, на столе шумел самовар. Оленька встретила вернувшихся шоферов с нескрываемой радостью.
Но они отказались от чая под предлогом, что уже ужинали в столовой. Пряча от нее глаза, поспешно раздевались, готовили постели.
— А где же Гоша? — спросила Оленька, глядя тревожно на молчавших шоферов.
Вася с Самигуллиным юркнули в постель. Муфтеев, сняв ботинок, прилежно рассматривал сношенную подметку, пробуя ее ногтем.
— Уехал, — помолчав, сказал Рябинин.
— Как — уехал? Куда? — прошептала побледневшая Оленька.
— На Алтай уехал, — спокойно ответил Рябинин. — Понимаешь, как получилось… Пришел приказ отправить одну машину из нашей бригады в Сибирь, на вывозку хлеба. Ну, Гоша и вызвался поехать.
Самигуллин и Вася подняли головы и с удивлением посмотрели на Рябинина.
— Да, да, — подтвердил Муфтеев, ложась на кошму. — Никак не могли отговорить. Поеду и только… Я, говорит, такой, мне, говорит, героическое дело надо.
Оленька в изнеможении опустилась на стул.
— Что же он не заехал, не попрощался?
Рябинин отвернулся и стал укладываться рядом с Муфтеевым.
— Некогда было, платформы подали под погрузку… Он там не один, их много…
Оленька сидела и широко раскрытыми глазами глядела на шоферов, переводя взгляд с одного на другого, и, кажется, никак не могла понять того, что произошло. Все было так неожиданно, что она отказывалась верить и чего-то еще ждала.
— А Оленьке, говорит, передай привет. Скажи, говорит, что еще встретимся, — глухо выдавил Рябинин и закрылся тулупом. Но вдруг сел на постели, посмотрел на сникшую Оленьку и потянулся за пиджаком.
— Да, чуть было не забыл, — сказал он, — Гоша просил передать тебе вот это.
И он достал из кармана голубую косынку, только вчера купленную им жене ко дню рождения.