Пестриков — высокий, стройный парень, в темно-синем берете и светлой куртке «на молниях» — вошел и быстро осмотрелся. Увидев мирно ужинающих шоферов, он успокоенно улыбнулся и, подойдя к столу, протянул Оленьке плитку шоколада.
— Это для вас, — сказал он, заглядывая ей в лицо. — Специально завернул на вокзал в буфет.
— Спасибо, Гоша, — чуть слышно поблагодарила смутившаяся Оленька.
Самигуллин завозил ногами под столом.
— Ты где пропадал? — спросил он хрипло Пестрикова.
— Мотор что-то забарахлил, — ответил тот и стал неторопливо раздеваться. — Только отъехал от станции — отказал бензонасос.
— Не бреши, калымщик! — Самигуллин, резко двинув стулом, вышел из-за стола. — Сколько опять сорвал?
— Боже, как мы невыдержанны! — насмешливо произнес Пестриков. — Ты бы хоть Оленьки постеснялся…
У Самигуллина неожиданно задергалось веко. Он потемнел и, тяжело ступая, пошел на Пестрикова.
— Эй, петухи! — крикнул Рябинин. — Как сойдутся, так воевать. Ты же умный, Сашка, чего ты на него лезешь?
Самигуллин отошел в сторону. Пестриков попытался замять ссору, превратить все в шутку:
— У Сашки чересчур раннее зажигание. Придется тебе, Андрей, взяться за регулировку.
— Тебе морду надо бить за такие дела, — сказал Самигуллин и ушел во двор, хлопнув дверью.
Пестриков пожал плечами и, взглянув на нервничающего Васю, сел за стол рядом со спокойно пьющим чай Муфтеевым.
— С завтрашнего дня, — сказал ему Рябинин, — ты будешь ездить передо мной. Понял? Сашка первым, а ты вторым, замыкающим — Барей. Вот так!
— Пожалуйста, — охотно согласился Пестриков.
После ужина Самигуллин и Вася расположились возле двери чинить камеры; Рябинин, очистив уголок стола, занялся путевками; Муфтеев расстилал в стороне кошму, готовился ко сну.
Пестриков, усевшись против Оленьки, перетиравшей чайную посуду, вдохновенно рассказывал ей о своей работе на Алтае, где он был в позапрошлом году. Шоферы уже не раз слышали об этом, молчали, не вмешивались в разговор.
— Здесь что, — разочарованно говорил Оленьке Пестриков. — Дашь две ездки и отдыхай, пей чай внакладку… Можно сказать, рай, сельская идиллия.
— У нас тут все просто, — подтвердила Оленька. — Работаем, и все.
— Вот и я говорю. — Пестриков искоса поглядел на фыркнувшего Васю. — Разве здешние степи можно сравнить с Кулундой? Там простор, романтика… Там, как на фронте, спят под открытым небом, на голой земле. Чай распивать там некогда… А как работают! — Он закрыл глаза и в упоении помотал головой. — Не поверите, однажды я две недели не вылезал из машины. Меня даже кормили на ходу. Вскочит ко мне в кабину раздатчица и, пока я одной рукой кручу баранку, а другой ем гуляш, она информирует меня о последних событиях. Честное слово! А потом вылезает и скачет обратно с попутной машиной.
Оленька с восхищением смотрела на Гошку.
Вася вдруг громко захохотал:
— Свистишь! Там давно поселки построены, люди живут, как и везде. А ты: спят на голой земле, романтика…
— Я тебя не убеждаю, можешь не верить, — сухо ответил Пестриков. — Но тамошняя жизнь никак не сравнима со здешней. Скоро два года, а не могу забыть… Вот возьму и уеду опять.
— На Алтай? — спросила зардевшаяся Оленька.
Пестриков нежно улыбнулся ей.
— А чего же ты убежал оттуда? — не унимался Вася.
— Наверняка выгнали, хвастуна, — не выдержал Самигуллин. Он кончил работу и сидел с незажженной сигаретой во рту, разглядывая камеры с разноцветными латками.
— Это не твоего ума дело, — со злостью ответил рассердившийся Пестриков. — Кому надо, тот знает.
— Узнаем и мы, — пообещал Самигуллин.
— Давайте спать, — примирительно сказал Рябинин, складывая бумажки в полевую сумку. — Берите пример с Барея.
Муфтеев сладко похрапывал на кошме, повернувшись лицом к стенке.
Наступил октябрь. Хмурое небо было в серых, низко бегущих облаках. Вокруг, вплоть до горизонта, стлалась синеватая дымка. Пахло гарью, сжатым полем.
Группа Рябинина возила зерно с центральной усадьбы и ночевала теперь в поселке.
Пестриков открыто ухаживал за Оленькой. Он привозил ей со станции яблоки, конфеты, не отходил от нее, сыпал ласковыми словами. Оленька слушала его с видимым удовольствием. Иногда подолгу сидела с ним на крыльце, белея платочком в ночной темноте.
Шоферы считали Гошку пустым человеком. Они боялись, что Оленька может увлечься им. Но как предостеречь ее от этого? Не могли же они сказать: не связывайся, он человек ненадежный. Разве сердце такими словами удержишь?
А Оленьку они любили за ее сердечность, за то, что работая на ферме, находила время и для них. И, любя, жалели ее.
Как-то утром во время заправки машин, Вася сказал Рябинину:
— Подбирается Гошка к Оленьке, как кот к сметане. Чуешь?
— Ну и что? — отозвался тот, копаясь в моторе.
— Как что? Ведь обманет ее! Разве можно допустить?
Рябинин закрыл капот и долго стоял, вглядываясь в узкую полоску утренней зари, не спеша вытирая тряпкой руки.
— А что делать? Я не отец, не брат, как в чужое дело вмешаешься. А вдруг Гошка серьезно?